Осетинская литература XX века
Тедеев Георгий Алексеевич
Ночная охота
ЮМОРИСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ
И время смеяться...
В тот день колхозный счетовод Арыпп, недавно вступивший в охотничий союз и всего неделю назад купивший двустволку, стоял в цепи, перекрывавшей все пути для бегства кабана, которого загонщики выгоняли криками базарных зазывал из чащи осеннего леса. Маленький тщедушный Арыпп ни по охотничьему опыту, — его у Арыппа совсем не было, — ни по другим достоинствам никак не годился для возложенной на него задачи. Но то ли по снисходительности, то ли по недосмотру распорядителя охоты занял, тем не менее, позицию. И если и были вначале у него сомнения в отношении отведенной ему важной роли, то вскоре они исчезли. Видать, решил Арыпп, есть в нем нечто такое, чем он превосходит других, — в частности, загонщиков, — и, следовательно, он достойнее любого из этой крикливой оравы...
Однако с волнением своим он все же не мог совладать, так как был наслышан о кабанах, которых бывалые охотники почему-то называли словами, заимствованными у вооруженных сил: живыми снарядами, торпедами и даже танками.
И потому Арыпп, пытавшийся представить себе хотя бы средний танк, не скоро сообразил, что это кабаны, когда мимо, фыркая и ломая сухие деревца, мелькнули какие-то темные и стремительные махины. Целую минуту озадаченно, с отвисшей челюстью, смотрел он вслед исчезнувшим чудовищам, и когда до него дошло, что это кабаны, вскинул новенькую тулку и грохнул из обоих стволов — ему казалось, так надо.
Стоявший в полусотне метров от него Бутыр, завгар колхоза и друг Арыппа, человек горячий и совершенно не сдержанный на язык, — между прочим, в чем другом, а в горячности Арыпп не уступал Бутыру, — подошел и процедил:
— Тебе, охотник, — в слово «охотник» Бутыр вложил столько яду, что Арыпп сразу же почувствовал себя отравленным, — тебе, охотник, только супоросных свиней стрелять. Те никогда не спешат...
Бутыр еще с детства был одержим древней мужской страстью — охотой и, как человек удачливый и бывалый в этом деле, совершенно не мог видеть убегающих кабанов. И оттого завгар, несмотря на спокойное выражение на лице, накалился, как перегретый автомобильный мотор.
Арыпп с мучительной беспомощностью чувствовал, как во рту, не садясь на язык, сигают злые, обидные для Бутыра слова, мечутся, словно рыбки в луже, а... не поймать... Но все-таки он прохрипел:
— Съест тебя эта корова, Бутыр... — и переступил на месте.
Арыпп знал, что говорил, потому что Бутыр еще с утра пребывал в самом дурном настроении, причиной чему было то, что он совершенно не спал, потому что всю прошлую ночь завгар проискал свою корову.
Вообще-то, как известно, настроение людей обычно зависит от успехов и неудач на работе, от результата футбольного матча, от изжоги, от жены и прочих случайностей.
Это у других. У Бутыра настроение зависело от коровы, симменталки красно-рыжей масти, за которой нужен был глаз да глаз. Корова эта была престранная тварь с мечтательными, как у верблюда, глазами и с таким нюхом, который даже у милицейских собак встречается очень редко.
Она с одинаковым удовольствием пожирала мясо, сено, сыр, комбикорм, соленья, вывешенные для проветривания брюки Бутыра вместе с записной книжкой и деньгами в кожаном кошельке, связки жгучего перца, спички. Однажды съела даже мешочек с порохом, на минуту оставленный завгаром во дворе. Но хуже всего было то, что Бутыр почти каждый день вынужден был искать ее, потому что, возвращаясь с пастбища, рогатая тварь стремительно, будто сельсоветский курьер со срочным поручением, проходила мимо родных ворот, ориентируясь на какой-нибудь особенно притягательный запах. Это мог быть алкогольный дух свежей барды или аромат только что вскрытой в магазине бочки с лежалой сельдью, или даже отравляющая вонь черемшиного крошева для пирогов.
При столь вопиющих недостатках корова обладала единственным достоинством — необыкновенной удойливостью. И потому Бутыр терпел и ее бродяжнический нрав, и акульи повадки, хотя это сильно сказывалось — не в лучшую, правда, сторону — на характере самого завгара, как это было, впрочем, и сейчас.
Завгар не спуска\ со счетовода дезинфицирующего взгляда и с равнодушием, которое обычно показывают очень старые лошади, поучал:
— Не торопись никогда, Арыпп... — Бутыр зевнул. — Следующий раз почеши в затылке и — есть у тебя зубочистка? — поковыряйся в пасти. Потом приставь оба ствола к брюху зверя и стреляй, прежде чем он почувствует щекотку... Это, так сказать, общие правила. — После этого, вскинув ружье на плечо, Бутыр направился к другим охотникам — посплетничать, конечно...
У Арыппа, ставшего багровым, жесткие усы так встопорщились, что ими можно было бы драить кирзовые сапоги. Но он так и не сумел поймать во рту ни одного достаточно ядовитого слова. Только и смог, что пробормотать:
— Ну, посмотрим!..
С того дня зависть к удачливому охотнику Бутыру угнездилась в сердце Арыппа, положившего себе отомстить обидчику — не словом, а делом...
Зависть завелась в нем основательно, как личинка овода под кожей мерина. И свербела, чесалась столь неодолимо, что Арыппа не узнавали. Прежде всегда рассеянное лицо счетовода теперь обрело то сосредоточенное выражение, которое бывает только у ученых накануне открытия фундаментального закона. И уже трудно было узнать в этом человеке с направленным внутрь взглядом всем известного в предгорном селении Арыппа.
Ходить Арыпп стал поспешно, как ученик, на подходе к школе услышавший звонок. Прежде болтливый, теперь превратился в человека, что называется, с каменным ртом. И все оттого, что мыслительные способности его были заняты одним — изысканием способа, которым он мог бы усмирить мучительный зуд зависти и обиды.
А когда он раза два побывал на вечернем, после работы, ныхасе мужчин возле сельсовета, где уважительно говорили об охотничьем искусстве Бутыра, ему совсем уже нестерпимо захотелось оружейной деятельности. Убить хотя бы косулю. Еще лучше волка, — правда, подумал он, где волка найдешь?
— ведь сейчас даже дети и те раньше видят тигра, чем волка. Отлично было бы завалить тура. Но тур — не заяц и не дикий голубь. На него — запрет. И прежде чем выколотишь лицензию, истреплешь нервы так, что руки дрожать начнут. Тогда и лицензия ни к чему...
А за браконьерство... Ммм... Лучше и не пробовать... Районное начальство сразу же навскидку влепит самый крупнокалиберный штраф. Хорошо Бутыру! У того свояк чуть ли не заместителем самого Афсати работает. Главный районный егерь. Добудет лицензию даже на медведя!..
Медведь... Арыпп крепко задумался... Ммм, да!.. Медведь может стать таким трофеем, что никто на мужских собраниях возле сельсовета уже не вспомнит про вонючих кабанов Бутыра! Все будут говорить только про медведя Арыппа!..
А тут еще и другое преимущество. На медведя лицензия не то что не нужна, но обойтись без нее можно. Это же хищник. Почему не может быть так — столкнулся он, Арыпп, нос к носу с косолапым. Тот сдуру, — кто знает, какие могут быть причины у лохматого дурня напасть на счетовода? — тот, значит, сдуру и полез на Арыппа. А Арыпп — не робкого десятка. Не растерялся и... Поди доказывай после этого, что счетовод имел умысел, что медведь при встрече был деликатен, как городской парикмахер, и спокоен, как сытый кот. Никакой следователь, будь он умней самого Сема Санаты, не докопается до истины. А про егеря, одичавшего в своих лесных бдениях, и говорить не стоит...
Итак, решил счетовод, один из медведей, шастающих в лесу, его, Арыппа, добыча. Будущая, правда. Следует только все продумать...
Удача идет к тому, кто ее домогается.
Как-то в лесу Арыпп наткнулся на громадную грушу. Плоды были особенные и имели такой аромат, что ими не пренебрег бы даже зверь, от роду ничего, кроме парного мяса, в пасть не бравший. Лев, скажем... Груши были шоколадного цвета — крупные, мягкие. Дух шел от них соблазнительный, зовущий — как от старого домашнего вина. Он щекотал ноздри, так что дерево казалось центром леса...
Но, самое главное, под деревом были медвежьи следы!
Четкий на мягкой земле след напоминал отпечаток сведенных вместе пятерни и ступни штангиста-тяжеловеса. А ствол груши был поштрихован когтями зверя на такой высоте, что только колхозный механик Арчил, которому Арыпп едва доставал папахой до пупка, мог бы дотянуться до медвежьих росписей. И то встав на цыпочки. Словом, зверь был тот, который нужен был Арыппу — лесной царь...
Арыпп всю зиму и лето готовился к задуманному им предприятию. Но на пути к успеху было маленькое препятствие...
Медведи, знал Арыпп, это такой народ, который обделывает свои дела ночью. И это было не то что неудобно, а...
Не любил Арыпп ночного леса. Везде тени, чудовища какие-то мерещатся, шорохи... Стоишь себе, как дурак, а между лопатками покалывает и щекочет. Под ложечкой чувствуешь жар посильнее, чем от электрической грелки. И при этом острое, слишком четкое ощущение, будто кто-то сильный и по-лесному недобрый вот-вот протянет когтистую лапу и...
Дальше воображение счетовода гасло, как экран внезапно испортившегося телевизора...
Но делать было нечего. Арыпп смирился с тем, что охотиться придется ночью. И потому готовился всю зиму и лето...
Разбрасывал на огороде — Арыпп жил на краю селения — кости, кусочки мяса и хлеба, чтобы привлечь бродячих собак и кошек, а сам прятался в ветвях дерева и оттуда начинал палить среди ночи. Учился стрелять на шум, в полной темноте...
Но так как собаки и кошки приходили не всегда и к тому же разбегались после первого выстрела, то Арыпп вынужден был прибегнуть к техническим средствам. Поставил во дворе маленький электрический двигатель, который наматывал на свой длинный вал бечевку с привязанным к ее концу чучелом лисы. И стрелял, стрелял...
Через два дня его вызвали в сельсовет по жалобе лишившихся покоя соседей. Председатель сделал Арыппу внушение и пригрозил, что отберет ружье. Но Арыпп не только не дал заднего хода, а даже перешел в наступление, обвинив председателя в разведении антисанитарии. Паршивые собаки и кошки бродят по селу, — кричал Арыпп. Разносят заразу! Тут Арыпп без запинки перечислил не менее десятка кожных болезней. И если они повадились в огород Арыппа, то что же ему остается делать — лечебный пункт, что ли, открывать или собачий приют? Но Арыпп не престарелая американская миллионерша и не ветеринар. Арыпп всего лишь счетовод. И потому защищает свое здоровье как может. И, кстати, — здесь голос счетовода обрел стальную чеканность, — председатель должен бы положить ему даже зарплату! Ведь он, Арыпп, печется о здоровье граждан села! Кому, как не председателю, знать, что в селе и так не хватает рабочих рук! А дети! Они вон как любят поиграть с собаками и кошками. И их, детей то есть, столько, что в каждом дворе впору открывать детский сад! У самого председателя их семеро и, кажется... Здесь Арыпп удивленно понизил голос, — и, кажется, жена председателя... это... опять...
Дальше председатель слушать не стал. Выгнал Арыппа и больше не обращал внимания на жалобы граждан по поводу ночной пальбы. Арыппу только того и надо было...
После этого ночами в северной части села раздавалась такая стрельба, будто там из окружения прорывалась армейская часть. Один из ближайших соседей Арыппа, прежде славившийся примерной трезвостью, вдруг начал дурно отзываться о безалкогольных напитках вообще. Другой стал заикаться, так что даже самые терпеливые из сельчан не могли дослушать его до конца и, главное, не могли понять, какого мнения придерживается он относительно воинственных упражнений Арыппа.
И еще — в селе не осталось ни одной собаки и ни одной кошки без расстроенных нервов. Встретившись с незнакомым человеком, они отбегали в сторону и оттуда подозрительно поглядывали на встречного двуногого. Если же они натыкались на самого Арыппа, то собаки, поджав хвост, с извиняющимся видом и с полной потерей своего собачьего достоинства кидались прочь и, не разбирая дороги, перелетали через плетни и заборы, перемахивали через двухметровые стены, забивались в самые недоступные места и оттуда, тоскливо повизгивая, следили за Арыппом. Кошки шарахались с душераздирающими воплями и еще долго после этого шипели по-змеиному и, выгнув спины, вскрикивали дурными голосами где-нибудь на крыше или на чердаке.
Видать, в Арыппе произошло какое-то только собакам и кошкам видимое изменение, потому что когда однажды счетовод наведался в город, в гости к своей сестре, то сытый и избалованный городской кот, такой важный, будто именно он был ответственным квартиросъемщиком, едва увидев Арыппа, закричал так, словно с него, с живого, сдирали шкуру. Потом взвился на подоконник, — дело происходило на шестом этаже, — сиганул оттуда на росший возле дома двадцатиметровый тополь и в мгновение ока взлетел на его макушку. Три дня, пока Арыпп гостил в городе, кот не сдвинулся с места, несмотря на то, что был голоден и воробьи вычирикивали ему прямо в морду все, что о нем думали.
Сострадательные люди хотели уже вызвать пожарную часть, но тут Арыпп уехал. И тогда кот, отощавший до размеров собственного скелета, слез сам с. неоновым блеском в безумных глазах. И шипя, как потревоженная на солнцепеке гадюка, с величайшей осторожностью пробрался в дом. А потом целую неделю ночами взвизгивал так, что его хозяйка была вынуждена посетить кардиолога.
Арыпп, однако, добился своего.
Без промаха, на едва слышный шорох, бил не только собак в кромешном мраке, но даже крыс, так что к завершению его бравых утех в селе сильно поубавилось беспризорной живности...
И вот настал его час.
Пегая, как цыганская лошадь, осень звенела во дворе сухим ломким бурьяном и похожими на обрезки старой жести опавшими листьями. И так высинила небо, что низкое осеннее солнце казалось золотым шаром, подвешенным в купоросном пространстве.
Поля с бурой травой казались покрытыми медвежьей шкурой.
А над селом стоял дух созревших яблок. Переспевшие сливы лопались, и на их сизых боках медово желтели трещины. Где-то в звонкой кукурузе молодые петушки застенчиво, как самодеятельные вокалисты, пробовали неокрепшие голоса. И это смахивало на выступление тех эстрадных певцов, которые чистоту голоса считают пороком. На удивление обильно уродило дерево Арыппа.
Крупные, чуть поменьше куриного яйца, коричневые груши густо усеяли землю. Но облетевшие, без единого листка ветки все еще гнулись под тяжестью плодов, так что купорос — но синее небо казалось испятнанным крупными шоколадными точками...
Арыпп взял двустволку, торжественно отодвинул рычаг ключа и решительно дунул в откинувшиеся стволы. Затем вложил в патронник два тяжелых, с медным блеском, патрона — он знал, что больше ему не понадобится — и, лихо щелкнув затвором, закрыл ружье.
— Я, возможно, вернусь очень поздно. Ночью, — сурово сказал он Арсиан, своей жене. — Не вздумай кудахтать, если я задержусь...
— Но куда? Куда ты? — встрепенулась Арсиан, давно не видавшая, чтобы Арыпп выходил с ружьем куда-нибудь дальше огорода.
— Женщина! — процедил счетовод, сверкнув на свою половину огненным взглядом. — Твое дело — там! — Арыпп небрежно, одним лишь движением бровей, показал в сторону кухни и вышел...
До леса было километра три. И так как Арыпп жил на краю селения и уже наступали сумерки, то он очень надеялся, что никто ему не встретится. Не хотелось отвечать на вопросы — куда, зачем так поздно, а ружье для чего... Ему повезло — селение будто вымерло. Не видно было даже детей, обычно играющих за околицей...
Начало сложилось удачное. Как и хотелось Арыппу. И он верил, что все предприятие тоже будет удачным...
Арыпп легко нашел свою грушу, несмотря на кромешную темень. Запах созревших плодов был настолько силен, что не было надобности в другом ориентире.
Груши лопались, квакая, под ногами Арыппа. И пахли — ночь, что ли, виновата была! — и позабористей и поделикатней, чем вермут, любимое вино Арыппа. Дух стоял такой, будто ушлые деятели торговли объединили парфюмерный магазин и винный подвал. Вдобавок Арыпп умышленно топтал груши, шагая вокруг дерева.
Медведь, если он только не заболел какой-нибудь человеческой болезнью, лишившей его нюха, думал Арыпп, должен был обязательно пожаловать. У Арыппа на этот счет не было никаких сомнений. Так что все зависело от хладнокровия и искусства Арыппа, для которого попасть в темноте, стреляя на шум громаднейшего из медведей, было не труднее, чем отыскать во мраке собственный нос. Когда Арыпп натоптал так много груш, что аромат их должен был проникнуть даже в шахты в соседнем ущелье, он взобрался на дерево. Дело это оказалось нелегким. Колючие ветки царапали лицо и шею. А при слишком резком движении Арыппа на землю сыпался град тяжелых, как жаканы, плодов, отчего в лесу раздавался такой грохот, будто где-то за кустами пионерское звено обучалось игре на барабане.
Но откуда пожалует медведь?
Медведю в поле делать нечего, размышлял Арыпп. Не пахал он там и не сеял. А в селе какие у него могут быть дела? В магазин не ходит, в сельсовет его не вызывали. Ясно — припрется из глубины леса.
А раз так, решил Арыпп, то и позицию следует выбрать соответствующую — за стволом, чтобы ствол был между зверем и Арыппом. Это и маскировка и, в случае нужды, ружье можно будет опереть о сук, хотя это, конечно, излишняя предосторожность при волшебном искусстве стрельбы Арыппа.
После недолгой и осторожной возни охотник устроился на пружинящей развилине. Сидел удобно, как председатель сельсовета в кресле. Только вот опоры не было для спины. Ничего, подумал Арыпп, не зарплату же он собирается высиживать. Всего-то и дела, что принять одного посетителя... В лесу был самый густой мрак — как в погребе у скупой хозяйки. Не видно было даже звезд. Раздавались какие-то трески, шорохи, словно под пологом осеннего леса бродили неведомые звери в поисках добычи. Где-то, мучимые дурными снами, вскрикивали дремавшие птицы. А беспокойные мыши, пошуршав в пересушенной листве и перегрузив свои нервы страхом, затихали надолго, словно в обморок падали. Дерево тоже жило своей жизнью — оно роняло одиночные тяжелые плоды, и от этого листва под ним звенела, точно фольга. Словом, было тихо и страшновато...
Вообще Арыпп был доволен собой. Не много бы нашлось мужчин в селе, которые решились бы вот так, в одиночестве и в этом кромешном мраке, устроить засаду на самого сильного и умелого хищника, захватив с собой всего лишь два патрона.
И, кроме того, кто решится стрелять на шум, точно зная, что внизу огромный медведь, который при малейшей неточности стрелка может полезть на дерево, чтобы взглянуть на охотника.
Никто, подумал Арыпп, ни один мужчина в селе не решится на такое отчаянное дело. А Арыпп решился, потому что имеет твердую руку, твердое мужское сердце и ум. Все продумано и просчитано!
Дело за медведем!..
По представлению Арыппа, пора была полночная.
Но медведь что-то не шел. Арыпп начал беспокоиться.
Отчего он, однако, задерживается? Почему осторожничает? Ведь вчера еще тут были совершенно свежие медвежьи следы! Или этот дурак переел?
А, может, это... запах Арыппа учуял? Едва ли, однако... Арыпп утром нарочно сходил в баню и даже в парикмахерскую заглянул. Не только медведь, но даже собака пограничника... Стоп! Усы!.. Ах, проклятый брадобрей! Ведь он чем-то намазал усы Арыппа! Ну, растяпа! Конечно, медведь может учуять — если еще не учуял — запахи парикмахерской. Но что делать?.. Не выщипывать же усы! Спрятать, что ли?..
Арыпп забрал в рот щетину усов. Нет — так долго не подержишь... Да и вкус у них какой-то сапожный. Как же быть? Ага! Вот средство!..
Арыпп осторожно сорвал грушу и, раздавив ее, получившимся повидлом намазал усы.
Арыпп с удовлетворением подумал о своей сообразительности и тут же вздрогнул — услышал тяжелые, степенные шаги... Медведь!
В животе у Арыппа стало холоднее, чем в морозильнике холодильника.
Сердце задергалось, как попавший в капкан заяц. Язык почему-то стал шероховатым, как высохшая на солнце жаба. Затем что-то тяжелое, как мешочек дроби, повернулось в желудке, и Арыппу стало трудно дышать, будто в горле застряла пробка из пористой резины.
Арыпп, с трудом втянув воздух, чудовищным напряжением воли подавил нервные судороги. Стало немного легче.
Сплоховал немного, подумал Арыпп. Потому что зверь подбирался не из глубины леса, а со стороны села. Значит, в поле шастал, в кукурузу наведывался! Но не на того напал. Ведь ничего не стоило, чуть-чуть повернувшись, угостить хитреца двумя жаканами вместо груш.
Между тем медведь остановился — осторожный!..
Шумный выдох, — известный медвежий прием при исследовании окрестностей, — и опять послышалась тяжелая поступь. Трещат, ломаются сучья под медвежьими лапами. Зверь останавливается и, задерживая дыхание после шумного выдоха, прислушивается, после чего снова слышны грузные шаги.
Но вот, наконец, медведь уже под деревом. И Арыпп услышал слабый шорох. Это медведь подбирал груши, поедая их со смачным свиным чавканьем.
Арыпп не стал ждать, начал поворачивать корпус. Осмотрительно, даже дыхание задержал. Ну вот — достаточно. Теперь только унять волнение и сориентироваться. Хорошо все-таки поупражнялся Арыпп! Ему казалось, что он видит медведя, как если бы тот был ярко освещен — вот он нагнулся, могучие лопатки выпирают под лоснящейся шкурой. Вот подобрал грушу и жует, подняв голову. На морде глупое удовлетворение. Как у человека, обнаружившего, что на его лотерейный билет выпал пылесос, который он только вчера купил на последние деньги...
Арыпп довернул ствол и, почувствовав движение нервных токов на голове — признак мгновения, сулившего несомненный успех, — нажал на оба спусковых крючка. Пушечный грохот, пушечная отдача — заряды были!.. Выпустив ружье и перевернувшись, Арыпп свалился на землю.
Упал удачно — по-кошачьи мягко на четыре конечности. Но рев раненого зверя заставил Арыппа тут же взвиться и снарядом влететь в чащу. Ветки хлестали по лицу, рвали одежду, сдирали, будто наждаком, кожу с шеи, со щек. Но смертный стон издыхающего медведя звучал для Арыппа самой сладкой музыкой, так что душа Арыппа пела торжественный гимн, который знаком только победителям. Лесной царь был повержен! Не кабан свинячий. Медведь!..
На опушке леса Арыпп остановился — перевести дыхание и обдумать, как быть дальше. Дышал, как скаковой жеребец на финише, перебирая в уме, однако, возможности по доставке трофея домой.
За год зависть так изощрила его ум, что понадобилось не более пяти минут, чтобы придумать самый наилучший ход, исполненный коварства в отношении Бутыра и обещавший, кроме этого, еще и несомненную выгоду.
Арыпп добивался двух целей — наиприятнейшим, во-первых, образом удовлетворял давно мучивший его зуд зависти и, во-вторых, без особых хлопот доставлял тушу медведя к себе во двор.
То есть Арыпп решил позвать Бутыра, имевшего лошадь, на помощь.
Через полчаса Арыпп нетерпеливо грохотал в ворота Бутыра. И когда сонный Бутыр замаячил в косой призме света, Арыпп вежливым голосом объявил, что это он, Арыпп, обеспокоил Бутыра, потому что больше не на кого положиться в том особенном деле, которое...
— Да не будет у тебя Бога, Арыпп! — прервал его, зевая, Бутыр. — Тревожишь после вторых петухов! Что у тебя, черт побери, стряслось?..
Бутыр застонал от нового зевка.
— Помочь мне надо, Бутыр. Я, видишь ли, медведя убил, — буднично проговорил Арыпп.
С Бутыра в одно мгновение слетели остатки сна. Но прошло не менее пяти минут, прежде чем окаменевший от изумления Бутыр догадался захлопнуть отвисшую челюсть.
— Ме... Ме... Медведя, говоришь? Ты?! — прохрипел он.
— Где такие медведи?
— А в лесу. Они там живут, — ответил Арыпп. — Помоги мне, ради Бога. У тебя — лошадь.
— Подожди... Я сейчас... Я штаны...
Одетый Бутыр появился быстро. Вывел лошадь, кинул Арыппу веревку. Из-под застрехи достал короткую палку с намотанной на ее конец паклей. И сунул ее в ведро, после чего сразу же запахло соляркой. Взял топор.
— Твоя лошадка... — начал Арыпп. — Ома не испугается, когда мы взвалим на нее медведя?
— Моя лошадь?.. Будь покоен. Это лошадь... — Бутыр озабоченно похлопал себя по карманам. — Где спички? Без спичек никак... А вот они!.. Моя лошадь, да будет тебе известно, это лошадь настоящего охотника!
«Утешайся хоть так!» — подумал Арыпп, но вслух поторопил Бутыра.
Медведь, сказал он, остынет и свежевать его будет трудно.
— Верно! — уступчиво согласился Бутыр. — Но как ты оправдаешься перед егерями? Перед председателем сельсовета?
— А медведь бы оправдывался, если бы задрал меня? Председатель бы требовал у него отчета?
— Скажешь тоже...
— И, кроме того, кто будет знать об этом? Я да ты!..
— Тоже верно! А... он большой? Твой медведь?
— Как верблюд. Твоя дохлая лошадь за раз и не унесет все мясо. Там одна шкура будет потяжелей всех убитых тобой кабанов.
— Сделаем две ходки, — решил Бутыр, издав такой звук, будто тяжелый мешок поднимал.
На опушке леса Бутыр спешился. Арыпп пошел впереди, показывая дорогу. Бутыр вел за ним лошадь. Когда подошли к дереву, Арыпп сказал:
— Это здесь. Засвети факел. Видишь, какой он?
— Я не кошка. Я сейчас... — Бутыр погремел спичками, а Арыпп впился в его лицо, чтобы насладиться завистью друга.
Сухо чиркнула спичка. Бутыр поднес ее к факелу. Огненный осьминог в руках завгара задвигал, зашевелил огненными щупальцами. Лесные тени заметались в дикой суматохе, запрыгали, налезая друг на друга, будто хотели получше разглядеть медведя Арыппа.
Бутыр степенно — Арыпп понимал, что это нарочно — отвел от себя факел. И тут же лицо его перекосилось, как портрет в поломанной раме. «Что делает зависть с людьми!» — подивился Арыпп и даже пожалел Бутыра. Затем посмотрел на свой трофей и...
Счетовод ахнул. У ног его, бесстыдно откинув хвост, лежала корова Бутыра! Симменталка!
Бутыр издал невозможный для человеческого горла звук. Затем в его руках блеснул топор...
Арыпп потом не мог вспомнить, как он оказался в чаще. Помнил только, что пришел в себя от вопля пострашней того, который издал однажды Арчил, когда...
А дело было так. Однажды счетоводческие обязанности занесли Арыппа в колхозный гараж. Во владения Бутыра. Был обеденный перерыв, и в гараже были лишь два человека.
Автослесарь Куку, золотые руки, стоял и любовался добродушно урчавшим двигателем, который — уже железный лом — он по своему обыкновению вернул к жизни. Да из угла в угол, держась за щеку, шагал огромный, как статуя шахтера в Мизуре, механик Арчил. И вид у него был такой, будто запамятовал что-то чрезвычайно важное и теперь тужился вспомнить.
— Что с тобой? — полюбопытствовал Арыпп.
Арчил раскрыл зев и похожим на болт пальцем показал в его темный провал — зуб, мол, болит.
— Шел бы к врачу... — посоветовал Куку.
— Врач в городе... У него жена рожает... — промямлил Арчил так, будто рот был полон тяжелых гаек, и посмотрел красными кроличьими глазами на Куку.
— Прогреть надо. Мигом полегчает, — сказал Куку, собирая свои инструменты.
— Пробовал, — обреченно промычал механик. — Горячим чаем, молоком. Даже аракой. Ммм... — скривился великан и всхлипнул.
— Скажешь тоже — аракой! — Куку обиделся из-за столь неуместного использования уважаемого им напитка и злобно воткнул паяльник в розетку. — Надо знать — чем и как. Ну-ка, покажи! Покажи, покажи! Сейчас вылечу.
Куку был искуснейший автослесарь гаража, и за это Арчил сильно уважал его. И потому без колебаний распахнул пасть чуть поменьше раскрытой дамской сумочки.
— Сейчас... — Куку углядел черный зуб, похожий на клавишу дореволюционной пишущей машинки. — Застынь, потерпи! Дело минутное.
И приложил жало паяльника к клыку Арчила. Секунд Двадцать Арчил был спокоен, как поросенок, которому почесывают животик. Но потом его глаза почему-то стали увеличиваться, приближаясь в своих размерах к циферблату отечественного будильника. Дальше Арчил без видимых причин исторг такой вопль, что добродушно урчавший двигатель отремонтированного автомобиля заглох. А врачеватель, увидев над собой кулак величиной со старый утюг, выронил паяльник и нагнулся так поспешно, будто на полу рубль увидел...
Бутыр ревел так, что Арыпп начал волноваться — уж не пришел ли медведь, которого он ждал? Но когда послышалась отборная высококвалифицированная ругань с именами ближайших родственников Арыппа и многократно повторяемым именем самого счетовода, то успокоился и только дивился выразительности гаражного фольклора.
— Я застрелю твоих коров! Козлят и кур передавлю! Тебя, поганца, угрохаю! — вдохновенно обещал Бутыр. — Ты убил корову, которая давала столько молока, что тебя можно было бы утопить в нем!..
— А сколько литров? — неожиданно для себя спросил Арыпп.
И в ответ услышал звук, похожий на визг циркулярной пилы, наткнувшейся на пересохший сук.
Чтобы как-то утешить расстроенного Бутыра, Арыпп крикнул так, будто пострадавшим был он.
Визг оборвался, и Арыпп понял — тон, взятый им, удачен.
— Бутыр! Стыдно! Из-за блудливой коровы визжишь, как поросенок, которого кастрируют. Уж лучше бы ругался. Видно, по крайней мере, что ты мужчина!
Завгар ответил яростной руганью.
— Ну вот и хорошо! — удовлетворенно крикнул Арыпп, и, выждав секунду, добавил: — А ружье, черт с ним, возьми себе. Сам видишь — даже в темноте не дает промаха. И ради нашей дружбы — молчи!
И ушел, напутствуемый ругательствами Бутыра, свирепость которых убеждала, что Бутыр отнюдь не склонен следовать этому совету.
Опубликовано - Владикавказ: Ир, 1997.