Осетинская литература XX века
Тедеев Георгий Алексеевич
Французская курица
ЮМОРИСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ
И время смеяться...
После своей не совсем удачной охоты Арыпп некоторое время был спокоен. Но при внешней невозмутимости поступки его были странны и непонятны.
Так, случалось, что в стакан с чаем он клал вместо сахара две-три ложечки соли экстра, которую его жена, Арсиан, держала в солонке, похожей на сахарницу. Но недоумение вызывало не то, что он принимал соль за сахар, — кто не ошибается! — а то, что, тщательно размешав ее, он выпивал этот технический раствор и потом вытирал усы со спокойствием, которое в наш нервный век знакомо лишь жителям отдаленных пустынь.
А во время прореживания кукурузы и рыхления свеклы в его учетных бланках появлялись такие записи, что один день можно было подумать, будто в поле трудилась бригада, каждый член которой превосходил возможности среднего трактора. В другой раз те же записи свидетельствовали, что бригада по непонятным причинам превращалась в кучку самых отчаянных бездельников, любителей подрыхнуть на свежем воздухе, почему-то предававшихся своему невинному пороку среди ростков кукурузы или на свекловичной плантации.
Главбух колхоза после чтения таких бланков начинал массировать плешь на голове, проветривал кабинет и вдвое против обычного удлинял обеденный перерыв. Перед его глазами начиналась какая-то дьявольская пляска цифр, в которой девятка была пустой, как нуль, а сам нуль пыжился, как содержательная девятка. И потому, как только представлялась возможность, главный счетный работник колхоза начинал намекать председателю тоном опытной свахи, что он заработался и так как имеется путевка в дом отдыха, то...
Но бывалый председатель на ходу бросал одно лишь слово — «Страда!» Это действовало на главбуха эффективнее всего Черного моря, так что он успокаивался и собственноручно приводил данные Арыппа в соответствие с человеческими возможностями и нравственностью односельчан.
И неизвестно, сколько бы это длилось, если бы не случайная поездка Арыппа в соседнее селение, где у него было пустяковое дельце к родственнику — минут на тридцать, но где он, однако, задержался и на ночь.
Утром обеспокоенная Арсиан, так и не сомкнувшая глаз, увидела своего мужа. Тот вернулся с сияющим, как уличный фонарь, лицом и принес с собой курицу.
— Французская... — сказал он, выпуская иностранную птицу.
Блаженная улыбка морщила его маленькое лицо. Усы шевелились, смахивая на пару мышей, вместе нашедших корочку хлеба.
— Таких нигде уже нет, — пояснил он. — Ни в нашей республике, ни в соседних. Она даже кудахчет по-заграничному. Вот увидишь...
После перечисления таких достоинств он подумал и сообщил еще одно — цену, всего лишь рублей на тридцать превышавшую ту, по которой идут кладеные бараны к праздникам.
Курица — это была, как объяснил Арыпп, корниш — обладала редкой и какой-то... не куриной красотой. Длинные ноги почти до пальцев были покрыты мелким пепельным пером так, что она казалась одетой в модные, вызывающего фасона брюки. Хвост она имела такой белый, что глаза сами поворачивались к ней.
Остальной покров корниш состоял из чередующихся перламутровых и нежно серых перьев. На голове возвышался сивый, в жемчужных пятнах, хохолок, казавшийся делом рук первоклассного дамского парикмахера, а впереди него, как диадема, кокетливо алел розовидный гребень. И вдобавок кончик клюва был алого цвета, будто она только что клевала губную помаду.
Все это выглядело легкомысленно, но так эффектно, что во двор Арыппа уже заглядывали беспородные соседские петухи. Они вытягивали шеи, поворачивали головы и, бессильные понять что-либо, не то ахали по-петушьи, не то стонали длинно и страстно.
— Сколько стоит, говоришь? — полюбопытствовала Арсиан — ей показалось, что она плохо расслышала первый раз.
Арыпп небрежно повторил цену, после чего Арсиан попыталась вспомнить, в каком из ящиков комода находятся таблетки валидола...
Потом, уже через неделю, Арыпп, исчезнувший на субботу и воскресенье из дому, принес откуда-то еще пару сажево-черных кур, которые, как он объяснил, были китайские — лангшаны.
Куры имели до того черное перо, словно их только что искупали в отменной китайской туши. Глаза их напоминали янтарные бусины, наклеенные на черный бархат. Ноги у них были желты, как тропическая лихорадка.
Петух щеголял алым, почти игрушечным гребнем и церемонно прохаживался вокруг своей изящной подруги. Время от времени пара приседала, будто извинялась за столь неожиданное вторжение.
Арыпп назвал цену, и, когда охнувшая супруга без сил присела на ступеньку террасы, заявил, что отныне в его дворе больше не прокудахтнет ни одна беспородная курица. И он недобро посмотрел на разномастных кур, которые в эту минуту казались результатом предосудительной связи между вороной и глупой рябой хохлаткой.
Между тем огорчительное потомство куриных мезальянсов обалдело взирало на прекрасную китайскую пару и француженку и всем своим видом выказывало возмущение, как это свойственно всякой добропорядочности при виде очень смелых нарядов.
Затем появилась еще одна пара — громадные петух и курица с мягким серым пером, почти пухом, ласкавшим глаз, Они казались опрысканными мраморной краской приглушенного тона. Голову петуха украшал полыхающий тугой гребень с такими ровными зубцами, что он больше смахивал на королевскую корону, чем на петушиную принадлежность.
Но самым главным достоинством важного петуха все-таки был голос — низкий церковно густой бас. Так что после его внушительного пения и даже будничного «ко-ко-ко», которое он умел произносить с разными интонациями, в соседних дворах надолго замолкали беспородные.
— Юрловские голосистые... — снисходительно объяснил Арыпп супруге, которой настолько осточертели курятина — Арыпп начал истреблять беспородных — и приличные только на конных аукционах цены, что ее уже тошнило от одного вида породистых кур.
— Император, — сказал он. — Так и будем звать его — Император.-Арыпп восхищенно оглядывал юрловского петуха.
Жена внимательно посмотрела на мужа. Она хоть и не перечила Арыппу, тем не менее совершенно не одобряла его увлечения курами. Не узнавала Арсиан своего супруга. Если раньше он спешил на вечерние собрания мужчин возле сельсовета или смотрел спортивные передачи по телевизору, то теперь он не делал ни того, ни другого.
Вместо этого читал ночи напролет книги и журналы по птицеводству, что-то выписывал из них, с кем-то переписывался. А в его речи начали мелькать слова, которые во всем селе мог понимать лишь один зоотехник. Впрочем, в вопросах, касающихся разведения кур, Арыпп переплюнул бы даже самого зоотехника.
Запоминал он и знал изрядно.
И уже в правлении, и на тех же мужских собраниях возле сельсовета, где по старой памяти Арыпп изредка появлялся, он умело сворачивал разговор на своих кур. Называл породы, из которых, к его огорчению, слушатели запомнили только одну корниш, да и ту именовали просто — француженка...
Последним приобретением Арыппа были плимутроки, — американская пара, — полосатые, как зебры, ставшие ему в цену хорошего телка.
Как только они были выпущены во дворе, петух-плимутрок тут же с американской бесцеремонностью затеял флирт с француженкой, отнюдь, однако, не обделяя вниманием и остальных куриных дам. Однако по-отечественному прямолинейный Император тут же клюнул его в темя, что, впрочем, нисколько не охладило пылкого сердца американца.
Император пока ограничился этой мерой, но в видах поддержания достоинства и в воспитательных целях поскреб шпорой опущенное до земли крыло и так внушительно проговорил свое «ко-ко-ко», что соседский беспородный, именно в эту минуту затеявший кукареканье, поперхнулся на середине своего сольного номера и вынужден был, мгновенно растеряв достоинство, закудахтать, как старая солидная курица.
Утро выдалось яркое, солнечное. В голубом небе беспорядочно, будто куриные перья после лисьей гшрушки, были раскиданы рябые облака. Солнце полыхало, уставившись на землю гневным петушьим оком. И шлейф тонкого облака, наползавшего на него, казался полупрозрачной плевой, которой петух в минуты задумчивости прикрывает свое строгое око.
Арыпп болел и потому находился дома. Простудился после недавней грозы. В теле сидела сковывающая тяжесть. Аппетит пропал. Счетовод был вял, как человек, по оплошности съевший несвежую пищу и еще не догадывающийся, что отравился. И получил бюллетень, хотя был не настолько хвор, чтобы валяться в постели. И потому занялся с утра загородками, которые он делал из стальной сетки, чтобы пресечь на птичьем дворе легкомысленные связи и уберечь чистоту крови в жилах своих породистых кур.
Арыпп твердо положил себе получить от каждой пары выводок, а потом, уже работая без опасения потерять редкую птицу, приступить к скрещиванию, чтобы вывести новую породу. Это дело казалось ему нетрудным. Оно требовало лишь терпения и времени, и, если учесть, что у Арыппа и того и другого при немалых знаниях было предостаточно, то он имел все основания не сомневаться в успехе. И потому даже подумывал о названии для будущей породы...
Загородки получились просторные, со строгими линиями.
Арыпп посыпал землю песком, подбросил ракушечника, взбил солому в плетеных корзинах и даже хотел положить в них подкладыши для ускорения начала кладки, но так как самих гнезд еще не было, то вынужден был отказаться от этого.
Прежде чем загнать птиц в загородки, он решил их покормить вместе, чтобы полюбоваться великолепной коллекцией, о которой, он знал, по селу уже ходило много разговоров.
Арыпп вынес в ведре белой кукурузы. Взял тяжелую пригоршню зерна и движением сеятеля кинул на асфальт двора. Куры нервно вздрогнули от звона литых зерен, шарахнулись, ударив крыльями, но, спохватившись, тут же дробно забарабанили крепкими клювами.
Плимутроки смело и даже нагло клевали у самых ног Арыппа. Лангшаны мелко семенили, переступали одновременно, вместе поворачивали головы и вместе приседали по-восточному признательно. Демонстрировали завидную синхронность движений.
Юрловцы, особенно Император, клевали снисходительно, соблюдая достоинство — видали, мол, и не такой корм.
Легкомысленная корниш, казалось, больше всего заботилась о своем наряде — не запачкаться бы! — и брала корм небрежно, словно благовоспитанная барышня в прокуренной забегаловке.
«Хлопот будет с этой француженкой!.. — подумал Арыпп и даже пожалел, что купил корниш. — Кавалера для нее не найдешь. А развалить сложившиеся три семьи для нее, при такой внешности, проще, чем кудахтнуть. Пожалуй, еще заставит нервничать церемонную лангшаи и даже, хоть и более непринужденных, но все же степенных плимутрок и юрловку. А это может отразиться на величине яйца и жизнеспособности зародыша... Да, маеты будет с этой француженкой!»
Арыпп бросил еще пригоршню. Все четыре курицы, а с ними и петух-лангшан, как более нервные, опять шарахнулись. Американский петух даже не сдвинулся с места. Император тоже. Только по привычке проговорил укоризненно: «Ко-ко-ко»...
«Ну ничего... — решил Арыпп. — Подождем созревания выводков, а там приметим какое-нибудь приближенное к корниш отклонение от породы и подсадим к ней в будущем году такого молодца, что... Хотя, может, она уже и старовата будет для него... Вряд ли, однако... При такой внешности ей любой петух, даже самый юный, охотно позволит клюнуть свое сердце. Получится, в общем, даже неплохо. Может, новая порода даже обозначится быстрей...»
Вдруг корниш без всякого на то основания испуганно вскудахтнула и бросилась бежать, опустив грудку до самой земли и задрав белоснежный хвост. Пока другие петухи, ошеломленные, пытались понять этот поступок, поклектывая и раздувая зобы, бывалый Император рванулся и припустил за ней. Он распахнул свои перламутровые крылья и, руля ими, длинными шагами, изобличавшими в нем решительность и опыт, уже догонял кокетливую корниш. Однако произошел конфуз. Француженка сделала резкую, неожиданную скидку — и грузный Император, не привычный к такому коварству, вынужден был по инерции пробежать еще метра три, пока его медленный ум постигал сущность поступка обольстительной корниш. В этом случае конфузятся даже серые беспородные петухи. Смутился и юрловец. Он остановился и, вскинув голову с полыхающим гребнем, начал топтаться на одном месте, пытаясь поддержать суровым «ко-ко-ко» достоинство и показывая всем видом, что это была лишь разминочная пробежка и больше ничего.
— Хм, Император! — укоризненно сказал Арыпп. — А ведешь себя!.. Балда ты, больше никто!
— Арыпп! — хлестнул с улицы мальчишеский голос.
— Ну? — куровод повернул голову.
За медленно отходившей калиткой открывался мальчик со стриженой головой, очень напоминавшей футбольный мяч с приклеенными к нему хоккейными шайбами розового цвета — вместо ушей.
— Смелей, почтенный! — подбодрил его Арыпп.
Но мальчик не нуждался в поощрении. Он вступил во двор и коротко, будто из рогатки выстрелил, сказал:
— Торопись!
— Куда? — Арыпп вытаращил глаза.
— Председатель зовет.
— Я же болен!
— Я не врач. А куры что? Крашеные?
— Зачем я председателю? — Арыпп пошевелил усами.
— Не спрашивал. А разве ж ей не надо?
— Кому? Что?
— Ей... — мальчик стрельнул глазами в корниш. — Петуха.
— Надо. А тебе-то что?
— Мне — ничего. А ей петуха надо.
— Не твое дело.
— Одной что за жизнь! Но ты иди к председателю. С петухом все же легче.
— Исчезни...— Арыпп потерял нить мыслей, взгляд его стал туманным, и он неуверенно добавил: — Рано учишь. Сквернавец!..
— Я не учу... Но, по-моему, она французская. И поэтому без петуха не сможет и дня прожить. Французы же, это всем известно, такой народ.
Мальчик еще раз посмотрел на кур, потом зыркнул на Арыппа, покачал стриженой головой и нырнул вместе с уникальными ушами в раскрытую пасть калитки...
Арыпп потер лоб, пытаясь вспомнить, что он собирался делать.
«Даже поболеть не дадут!.. — в его голове, наконец, оформилась сердитая мысль. И медленно, словно сомневаясь, правильно ли он поступает, начал загонять кур в одну загородку. — Совсем совесть потеряли!.. Ведь знают же отлично — болен! Не председатель, а фараон какой-то! Скоро прикурить захочет и за мной пошлет, чтобы я спичку ему зажег. Ну и порядки!..»
Через полчаса ошеломленный Арыпп топтался во дворе правления, — точь-в-точь, как Император после разминочной пробежки, — ожидая нагрянувшую без предупреждения сборную делегацию птицеводов соседних хозяйств, приехавших перенимать передовой опыт. За отсутствием зоотехника председатель возложил на Арыппа ответственное поручение — просветить специалистов, ибо был наслышан про редкие знания счетовода в куроводстве.
Арыпп, хотя и был сердит, все же испытывал и неболь-, шую гордость. Ведь никто другой не справился бы с председательским поручением. И это не могло не тешить его самолюбия. Колхозного голову тоже надо понять, размышлял теперь Арыпп. Ведь что ему оставалось делать, если зоотехник с утра подался зачем-то в город? Лишь одно — Арыппа позвать...
Были и другие причины для хорошего настроения.
Во-первых, председатель, понизив голос, интимно посоветовал Арыппу рассказать гостям о селекционной работе, якобы проводимой в колхозе, непременно упомянув при этом про французскую породу.
— Ну ты сам знаешь, как надо... Пусть уважают, — добавил он и подмигнул Арыппу.
И, во-вторых, Арыпп испытывал удовлетворение и оттого, что в самый последний момент, когда уже собирался выйти из председательского кабинета, он выказал хорошую предусмотрительность, вспомнив, что гостей ведь следует как-то и приветить. Устанут же они по такой жаре, проголодаются и потому по осетинскому обычаю непременно надо устроить какой-нибудь стол. Председатель поморщился, но, подумав, согласился с Арыппом. И даже пообещал, что возложит это дело — кормежку птицеводов — на кого-нибудь, так что в положенное время, — председатель посмотрел на часы, — часов... ну, скажем, около двух, некто подойдет к Арыппу и пригласит отведать колхозного хлеба-соли всю компанию. При этих словах председатель высунул голову в окно с намерением препоручить деликатное дело первому подвернувшемуся.
— Ага! — сказал он удовлетворенно. — Вот ты-то мне и нужен!
— А что? — спросили со двора, и Арыпп узнал голос Бутыра.
Председатель начальственно рассказал про нашествие куроводов и предстоящую демонстрацию колхозных достижений перед птичьими специалистами республики, потом сообщил про отсутствие зоотехника и про то, что вместо зоотехника гостей просветит Арыпп.
Длинно промычав, Бутыр одобрил это дело.
— Потому что кроме Арыппа... — начал было он.
— Но ведь это гости! — прервал его колхозный голова.
— Ясно — не разбойники, — согласился завгар. — И кроме Арыппа...
— А гостей принято потчевать, — развивал председатель свою мысль перед непонятливым завгаром. — По осетинскому обычаю.
— Но это не такие гости! — возразил Бутыр. — Эти кур приехали смотреть, а не девушку сватать.
— Тем не менее, — упорствовал руководитель колхоза. — Мы осетины или кто?
— Мне запчасти надо получить, — Бутыр, кажется, начал понимать председателя. — В район надо смотаться.
— Сначала накормишь гостей, — директивно проговорил председатель.
— На базе редко бывают глушители, — сказал завгар. — Сегодня как раз...
— Ты, Бутыр, делай, что велят! — Арыпп подошел к окну. — Вопрос не подлежит согласованию с тобой. Тут не гараж.
— Что надо делать? — Бутыр понял, что ему не отвертеться, и вид у него стал деловой. Но все-таки пробурчал: — Где это видано, ей-богу, чтобы завгары угощали куроводов?
— В общем, так!.. — начал председатель, но Арыпп, убедившись, что дело слажено, не дослушал его и поспешил к воротам, чтобы встретить птицеводов республики...
А еще через полчаса счетовод с увлечением рассказывал делегации о достижениях родного колхоза. Делегация состояла из двенадцати мужчин, что несколько озадачило Арыппа и, кроме того, и удивило, — оказывается, у осетин куроводство стало исключительно мужским делом...
Это была лекция, очень живая, почти вдохновенная, с множеством малоизвестных или вовсе даже не известных примеров из жизни леггорнов, ставших промышленной птицей. Арыпп объяснял, почему именно эта белая курица удостоилась такой чести.
После этого с таким жаром перечислил все ее куриные достоинства, что делегаты преисполнились величайшего уважения к массовой невзрачной птице.
Потом, выдержав паузу, Арыпп начал припоминать и недостатки леггорнов, так что слушатели сами пришли к мысли, что эта белая дура давно заслужила полнейшего истребления. Некоторые даже удивлялись вслух — отчего это люди так снисходительны к ее возмутительным порокам и медлят с правым делом.
Но тут счетовод незаметно перешел к излюбленной теме — селекционной работе. И приоткрыл перед заслушавшимися делегатами такие ошеломляющие перспективы, что многим из них конечная цель — идеальная новая порода — уже представлялась сказочной курицей, яйца которой будут, по меньшей мере, из самоцветов, а мясо — настоящим бальзамом.
— Но!.. — в этом месте голос Арыппа зазвенел. — Но сейчас настало такое время, когда птицы, в частности — куры, должны не только удовлетворять наши потребности в белом мясе и яйцах, но еще и доставлять эстетическое удовольствие — ярким разноцветным оперением, чтобы птицефермы походили на цветочные оранжереи. А разве леггорны, — воскликнул Арыпп, как актер, окончательно вжившийся в романтическую роль, — разве леггорны с их грязно-белым пером годятся для этой благородной цели?!
Ошеломленные делегаты хлопали глазами и переступали на месте.
— Нет, ни в коем случае! — Арыпп сам ответил на им же поставленный вопрос и, выдержав паузу, сообщил другим голосом: — Нужно, товарищи, привлекать другие породы, экспериментировать нужно. Ну, скажем... хотя бы с французской курицей...
После этого он долго расписывал внешность корнишей, так что делегатам, никогда не видевшим ничего, кфоме леггорнов и рябых домашних кур, французская представлялась красивее райской птицы.
Арыпп рассказал и про бонитировку, и про сочетающиеся линии. Затем про вольное спаривание, от которого он тут же предостерег куроводов, строго наказав ни в коем случае не допускать этого. Дальше он вполне естественно перешел к искусственному осеменению, и глаза его сверкнули, как у фанатика науки. Он полностью обнажил колоссальные выгоды научного подхода к племенной работе с курицей. Назвал имена десятка мировых авторитетов — ученых, прославившихся на курице. Порекомендовал шесть или семь меню для кур. Не забыл про необходимость ракушечника на фермах и пр. и пр. и, наконец, дал рекомендации относительно пород, с которыми следует работать в ближайшее время, чтобы побыстрее получить желаемый результат.
Многие из делегатов записывали себе кое-что из услышанного, другие заинтересованно переспрашивали. Арыпп видел, что его вдохновение не пропало даром и с удовольствием отметил, что утреннее недомогание исчезло бесследно и, кроме того, почувствовал такой аппетит, что съел бы даже сырого ненавистного леггорна...
День был жаркий, делегаты устали и недавнее любопытство, светившееся в их глазах, сменилось холодным блеском, этим признаком лютого голода, который жег им внутренности. А после полудня, когда Арыпп показывал условия содержания племенного ядра на птицеферме, взгляд его слушателей стал блуждающим, как у волка после многодневного поста...
Арыпп незаметно глянул на часы — время приближалось уже к двум. Пора бы, подумал он, к столу позвать. Стыда не оберешься, если колхозный голова не проконтролировал легкомысленного завгара до конца. Он начал беспокоиться...
Но именно в эту минуту утренний мальчик с розовыми хоккейными ушами подошел к нему и прошептал на ухо, что обед готов.
— Где?
— В кабинете зоотехника.
— Ты замечательный мальчик! — Арыпп наклонился к футбольной голове доброго вестника.
— Спорить не буду, — бросил вездесущий мальчик и исчез за каскадными ячейками для племенных кур...
Сердце Арыппа радостно заколотилось, когда он увидел накрытый стол. «Молодец председатель! — подумал он восхищенно. — Не подвел меня! А я-то считал его скупердяем! Да он щедр, как Шатана!»
Помидоры, огурцы, ранние яблоки, жареные куры и шесть запотевших бутылок водки с экспортными этикетками, аккуратно нарезанный хлеб... Стол просто ломился от яств...
В кабинете зоотехника стояла хорошая прохлада. За раскрытыми окнами сонно шевелилась листва на молодых тополях, проносились ласточки и чирикали воробьи.
Гости, и так уже имевшие первобытный аппетит, после стопок холодной водки ели, будто после лечебной голодовки, в действенности которой они разуверились. И, разморенные жарой, быстро соловели от великолепной водки, так что скоро за столом воцарилась непринужденная обстановка, какая бывает только на школьном выпускном вечере.
Тосты следовали за тостами. Комплименты в свой адрес, несмотря на природную скромность, Арыпп считал вполне заслуженными. И так как за три последних дня он первый раз ел по-настоящему, то налегал с отменным аппетитом на все, чем был уставлен стол.
«Молодец! Дока председатель! — восхищался он. — И работать умеет и жить! Поищи-ка такого!..»
Арыпп чувствовал ту настоящую радость, которая рождает снисходительность к слабостям других. И потому он поддержал странный тост своего соседа справа, который, наклонившись к маленькому Арыппу, пожелал выпить за курицу вообще. После этого птичьего тоста Арыпп по необъяснимому движению души и сам предложил тост за здоровье греческого композитора Теодоракиса, немедленно поддержанный поклонником абстрактной курицы. Затем тот же сосед справа, внезапно почувствовавший в себе организаторские способности, не очень внятно предложил сотрапезникам спеть. То ли его не поняли, то ли птичьи специалисты не любили хорового пения — никто куровода не поддержал. Тогда любитель вокала дебютировал сам. При этом застольники почему-то вспомнили про стандартного племенного петуха с птицефермы.
Но тут кто-то — в компании всегда найдется один трезвомыслящий — напомнил, что уже пора и по домам, ведь дело уже к вечеру! Интерес к столу и водка по странному совпадению кончились одновременно. И гости стали прощаться.
Они пожимали руку Арыппу, более горячие обнимали его, а поклонник курицы вообще и хорового пения конкретно даже полез целоваться. Арыпп был доволен проведенным днем...
И, несмотря на хмель, все же, направляясь домой, не забыл нарвать молодых побегов щирицы, потому что знал силу зеленого корма. И, весь вымазанный мучнистым налетом сочной травки, как мельник мукой, заявился домой.
Игриво, не замечая гнева супруги, прошел к загородкам, остановился. Но тут лицо его от удивления увеличилось вдвое — кур на месте не было.
— На... Наша хозяйка... — он повернулся к жене. — Где птицы?
— Какие еще птицы?
— Да... эти... Породистые!
— И как можно столько пить?
— Сколько? — Арыпп покачнулся. — Не бо... Не больше, чем положено хлебосольному хозяину. Где птицы?
— Гораздо больше, а то бы помнил... — жена не скрывала св<}его презрения.
— Что бы помнил? Па... Память у меня — ого-го! Где птицы?
— Тогда как ты забыл, что велел приготовить из них стол для гостей?
Охапка щирицы затрепыхалась в руках Арыппа, как обезглавленная курица, и он уронил ее.
— Из кого приготовить? — внезапная трезвость ударила Арыппу в голову, и он покачнулся.
— Из кур...
— Кто тебе сказал?
Услышав это краткое слово, Арыпп превратился в камень, стоя с поднятой правой рукой. И трудно было поверить, что это не покрашенное в телесный цвет изваяние, а человек...
Точно так же некогда окаменел колхозный механик Арчил...
Тогда Арчил и его ингушский друг Угурчи, верзила под стать самому Арчилу, уверовав в несравненные качества козьего молока и пленившись неприхотливостью бородатых животных, поехали в Кизляр покупать коз. Купили быстро и сразу же поехали обратно. И где-то в солончаковой степи, неожиданно наткнувшись на безымянную речонку, захотели освежиться. Да и козы давно помекивали, показывая, что и они не прочь утолить жажду.
Арчил и Угурчи напоили животных, а сами, походив вдоль жалкой лужицы, стали купаться. Но вода была такая мутная и теплая, что Арчилу в ней хотелось квакать. Это ему не понравилось. Тогда он вышел из лужицы и побрел по берегу в надежде найти более пристойную воду. Пройдя немного, вдруг увидел — деньги! Сто рублей десятками...
«Куда их девать? — подумал Арчил. — Тут, прежде чем встретишь человека, одичать успеешь, так что и позабудешь, зачем вообще деньги нужны... О, чтобы ваша шерсть осыпалась!..»
Как ни крути — деньги ничейные. Поэтому Арчил обрадовался, так как должен был Угурчи именно такую сумму. Но получалось нечестно. Деньги вроде нашли в общем предприятии. И тогда выходит, что Арчил не имел права их присваивать. Разделить их надо, заключил он.
— Угурчи! Я деньги нашел!
— Шути... — лениво ответил Угурчи, размазывая по физиономии тину вместе с головастиками.
— Нет, вот они!
— Ей-бох, правда!.. — осклабился Угурчи.
— Сто рублей.
— Хозяину бы вернуть...
— Нет тут никого. Правда, шакалы, говорят, есть.
— Ей-бох, верно...
— Половина твои, Угурчи.
— Ты нашел — все твои, Арчил!
— Это неправильно. Мы вместе.
— Когда так, то, ей-бох, хорошо...
— Вот — пятьдесят на твою долю.
— Спасибо, Арчил. Ей-бох...
— Я ведь тебе должен сто, Угурчи?..
— Ей-бох, о чем говоришь, Арчил!
— Нельзя иначе. Я ж не бедный!
— Слава Аллаху! Ей-бох, так.
— Бери и эти пятьдесят. И я тебе буду должен еще пятьдесят.
— Ну, коли так, то, ей-бох...
— Остальное получишь потом...
— Ладно, Арчил...
Возвращаясь, решили — Арчиловых коз пока возьмет Угурчи, у которого есть, куда их выпустить. Арчил же свой скот заберет через неделю, когда построит загон. Покатил Угурчи с козами, а Арчил на повороте к себе стал голосовать. И внезапно вспомнил, что когда уезжал в Кизляр, Арсиан мимоходом сказала ему, что заняла сотню рублей у соседки и сунула их ему в задний карман брюк. Поспешно, будто овода хотел прихлопнуть, хватил ручищей по карману Арчил, а там...
В общем, окаменел он с рукой на... И стоял так неподвижно, что воробей сел ему на плечо, чирикнул, уронив белую кляксу, потом стал чистить свой клюв о рубаху Арчила. Шоферы проносились мимо, как участники призовых гонок. За камень принимали Арчила...
Еле потом, как рассказывал сам Арчил, вернулся он в докаменное состояние...
— Арыпп! — с улицы хлестнул мальчишеский голос.
Арыпп смежил веки, заморгал, пошевелил усами и начал поворачиваться — как ржавый механизм, в члены которого для пробы капнули машинного масла.
За отходившей калиткой опять открывался мальчик с футбольной головой и розовыми хоккейными ушами.
— Читай! — словно из рогатки, влепил он короткое повелительное слово, протягивая Арыппу бумажку.
— Что это?
— Записка.
— Гмм...
«Арыпп, дорогой, пишет тебе Бутыр. — Арыпп застонал, словно ему зуб удаляли. — Сегодня председатель, как это тебе хорошо известно, велел мне приготовить стол для твоих куроводов. И сунул мне собственных денег — на хлеб и рыбные консервы. Я не хотел срамить тебя — ведь тут нужны были бы олибахи! И гак как у меня, как это тоже хорошо известно тебе, коровы нет, то по твоему повелению, переданному через меня, твоя Арсиан купила водки. А я помог ей — порезал кур. Тоже по твоему повелению. Французскую оставил. Уж очень она красива. Сообщи через мальчика, куда девать председателевы шестнадцать рублей. Бутыр».
— Ты скверный мальчик... — сказал Арыпп курьеру и опустил руку.
— Неправда! А ей все же надо своего петуха. А не этих олухов, — мальчик шмыгнул носом и стрельнул глазами куда-то в огород.
Арыпп посмотрел по направлению его взгляда и увидел Француженку, затеявшую под яблоней самый тонкий флирт. Обалделые соседские петухи нерешительно переступали вокруг. Перед каждым из них стояла сложная задача — показать, что и он видал виды, и в то же время сохранить скромность перед знакомыми петухами, знающими, что никто из них никогда ни черта не видал. Чертовски трудная задача стояла перед беспородными!..
Арыпп махнул рукой и пошел спать…
Опубликовано - Владикавказ: Ир, 1997.