Осетинская проза

Осетинская литература XX века

Тедеев Георгий Алексеевич

Ревнивые сваты

ЮМОРИСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ

И время смеяться...

После истории с курами Арыпп закаялся иметь увлечения. Через неделю он уже не питал никакого враждебного чувства к Бутыру. Спустя месяц он совершенно не в состоянии был понять, как его могло занимать выведение новой куриной породы. А осенью он уже с некоторым раздражением взирал на потомство французской курицы, которую он подарил соседу.
Странное это было потомство! От прекрасной матери оно переняло только пепельное покрытие ног, но во всем остальном мало чем отличалось от местных беспородных — имело рябое и тусклое перо, гребни и у кур, и у петушков были неряшливые, искривленные и уже выцветали, как это бывает у самых распутных петухов. То ли чересчур жидка оказалась кровь француженки, то ли слишком дремучи были в местной беспородной неказистость вороны и простота хохлатки — неизвестно, только уж очень французистые птицы походили на куриных выродков.
И Арыпп в глубине души считал себя даже обязанным перед Бутыром, который избавил его от лишних хлопот и нервных расстройств. Кроме того, он полагал, что они с Бутыром теперь квиты — и это тоже было хорошо.
Бутыр тоже смягчился, хотя по горячему складу своей охотничьей души все-таки считал, что его возмездие получилось на калибр меньше, чем заслуживало преступление Арыппа.
Конечно, было бы преувеличением утверждать, что Арыпп и Бутыр жили теперь так же дружно, как прежде, что им было просторно даже в одной рубахе. Но преувеличением страдало бы и другое утверждение, что в их горячих сердцах гнездится взаимная неприязнь.
Не было ни того, ни другого. Они жили обычной жизнью: ели, пили, ссорились с женами. И не могли знать, что их обоих вместе и порознь ждут немалые волнения, которые придут с той стороны, откуда не то что волнений, вообще не ожидалось ничего, что имело бы отношение к счетоводу и к завгару колхоза. Но...
Как-то осенним вечером Арыпп сидел перед телевизором один, — жена вышла куда-то на минутку два часа назад, — и смотрел на экран укоризненно, словно собирался сказать: «А совесть у тебя есть?..»
Арыпп ступил в привычную жизненную колею, и это одиночное бдение перед телевизором было одним из ее признаков.
Передача была скучная. Она, чтобы заинтересовать Арыппа, опоздала, по крайней мере, лет на двадцать пять, потому что именно столько лет назад Арыппа мог бы занимать бюджет молодой семьи, являвшийся в этот вечер предметом снисходительной беседы обаятельного молодца с такой дикой бородой, что он, желая, кажется, подать пример экономной жизни, вообще вычеркнул из своего бюджета расходы на парикмахерские услуги.
Арыпп смотрел и злился, потому что телевизор вел себя вызывающе. Он походил на человека, который в обычной жизни и при обычном питании бывает спокоен и даже застенчив, не выказывая никаких талантов, а чуть выпьет — начинает в страстной, несколько сценической манере раздирать на себе рубаху.. Какая-то невидимая рука хватала изображение в правом верхнем углу и, собирая его в складки, туго тянула по диагонали к противоположному, обнажая при этом стеклянную грудь телевизора.
Арыппу казалось — еще одна такая попытка заэкранного злодея и он, Арыпп, услышит треск лопнувшей ткани.
Арыпп крутил ручки, щелкал выключателями сзади и спереди, стучал по деревянному боку телевизора и даже дунул раза два в прорези пластмассовой крышки. Но все было напрасно — невидимая рука не прекращала попыток содрать изображение. Тогда Арыпп, уже начинавший закипать, сел и впился ничего доброго не обещающим взглядом в чудеса, творившиеся на экране.
Голова обаятельного молодца, все еще жевавшего бюджет молодой семьи, оторвалась и, как ни в чем ни бывало, продолжала из нижнего левого угла учить молодоженов бережливости. Потом, видимо не испытывая от этого никаких неудобств и считая случившееся чудо делом обыкновенным, вообще скользнула вместе с бородой внутрь телевизора, между тем как туловище бюджетного искусника продолжало свободно жестикулировать и однажды даже сделало попытку прикоснуться к тому месту, где полагалось быть голове. Но, кажется, мыслительные способности экранного фокусника временно перешли в кисть руки, отчего она, застыдившись, тоже нырнула в электронное нутро ящика вслед за головой.
Арыпп посмотрел на тяжелый цветочный горшок, но в это время кто-то поскреб в дверь.
— Ну?!
Дверь скрипнула, и в проеме обозначился Бутыр.
— Добрый вечер, Арыпп!
Опешивший от неожиданности Арыпп начал было медленно:
— Да будет на тебе благословение того, чей... — одновременно исследуя, как это умеют только счетные работники, другую мысль: «Какого черта ему надо?»
Но Бутыр не дал ему ни договорить, ни додумать.
— Вступи! Чего стоишь!.. — рявкнул он и выдернул из ночного мрака колхозного монтера Писи — маленького человечка с узкими плечами, державшего в руках старый и плоский портфель-дипломат с такой осторожностью, будто портфель был начинен взрывчаткой и монтер опасался детонации.
— Милости прошу!.. — засуетился Арыпп, подвигая стулья.
Бутыр сел, а Писи, осмотрительным движением минера поставив в углу свой портфель-дипломат, выпучил глаза цвета изоляторного фарфора на телевизор. И хотя Бутыр бесцеремонно — толчком — посадил его, Писи, кажется, даже не почувствовал, что сидит. Он смотрел, не мигая, на творившиеся на экране чудеса и, видимо, полагая, что глаз для этого мало, открыл еще и рот.
— Вот — видишь? — сказал Бутыр.
— А что? — заморгал Арыпп.
— Вот он, такой, хочет жениться!
Арыппу показалось, что в голосе Бутыра преобладало возмущение, будто монтер не жениться решил, а задумал гибельное дело, от которого Бутыру его не удалось отговорить. И Арыпп, хорошо знавший Бутыра, подумал, что у того должна быть причина для этого. И посмотрел на Писи.
Писи был человечек лет сорока, очень тщедушный, так что в тумане и ночью, а издали, даже днем его можно было принять за подростка. Это, однако, не мешало ему иметь грубое, почти кирзовое лицо цвета пережженного кирпича и волосы торчком, очень напоминавшие щетину на хребте рассерженного кабана. Губы Писи были слишком большие для его маленького лица. И оттого нижняя губа напоминала сумку кенгуру, а верхняя тоже напоминала эту хозяйственную принадлежность экзотического животного, если бы какой-нибудь шутник вздумал поставить этого австралийского зверя с ног на голову.
На лице у монтера было постоянно одно и то же выражение, которое описать невозможно, но которое соответствует возмущенному бурчанию: «А что тут такого! Вы, ей-богу, как дети!..»
Жил Писи один, и ничто, кроме радиодела, его не занимало. Он все время что-то чинил, паял, собирал, так что весь пропах канифольным дымом. Радиоприемник и телевизор у него были самодельные. А в калитку ворот он вделал какой-то необыкновенный замок, который сам открывал дверь, когда монтер, возвращаясь домой, говорил: «Писи пришел!» Причем радиозамок узнавал даже гриппозный голос хозяина, но оставался глух к другим людям, пытавшимся искусным подражанием дисканту монтера соблазнить его транзисторное сердце.
Молчалив был Писи, и начинал говорить лишь в тех случаях, когда без этого уже никак нельзя было обойтись. Но, однако же, раза два на колхозных собраниях вылез все-таки со словом. И это так поразило присутствующих, что многие забыли, что надо дышать, а насосные двигатели на ферме, целые дни работавшие с натужным воем, даже заглохли.
На одном из собраний председатель, имевший не совсем развитые задатки оратора, после перечисления самых важных дел, которые ожидали колхозников, упомянул и о пустяковом дельце — строительстве силосной башни — и то в связи с бригадой, которая должна была возвести это сооружение.
Речь председателя лилась гладко, как полноводный канал, но председатель, не довольствуясь этим, уже собрался открыть дополнительные шлюзы своего красноречия, чтобы смыть и утопить любые сомнения, тем более что в глазах колхозников он читал полное одобрение своему хозяйственному замыслу.
Но тут встал Писи — то есть этого никто, кроме рядом сидящих, не увидел, так как монтер был настолько мал, что выключатели в домах колхозников ремонтировал со стула, а у Арчила даже на стремянку влезал. Встал, значит, Писи и скрипучим голосом, которым обычно говорит радио с порванным диффузором, спросил:
— А где она будет?
— Кто? Что? — небрежно спросил председатель. — Бригада?
— Башня... которая для силоса... — уточнил Писи и, сложив свои большие губы, издал звук, без которого он не умел говорить: — Ффф...
— Где? — председатель рассердился за этот никчемный и праздный вопрос. — А тебе зачем? Не во дворе же правления, конечно. А на взгорке, как въезжаешь в селение...
Все собрание повернулось к Писи, и оттого выражение на его кирзовом лице «А что тут такого! Вы, ей-богу, как дети!» стало совершенно отчетливым.
Писи вскинул голову — жест, который, наверно, проделывал в древности еще Цицерон в римском сенате, приступая к очередному разоблачению коварного Катилины, но звук издал совершенно современный — все тот же скрежет порванного диффузора.
— Я так и думал, — скрипнул он. — Но это же по меньшей мере глупость, а по большей — преступление! Ффф...
Собрание ахнуло.
Председатель, по-отцовски строго глянув на Писи, спросил:
— Что ты сказал? — и сделал движение, которым выведенные из себя отцы начинают снимать ремень.
— Сейчас поясню, — уверил его Пйси и сумел в своей речи так квалифицированно и ядовито посмотреть на председательскую затею, будто всю ночь обдумывал каждое слово.
С хладнокровием опытной акушерки он сообщил, что более девяноста процентов всей информации поступает к человеку через органы зрения и, учитывая этот научный факт, нетрудно предположить, что духовное здоровье, а, следовательно, и настроение, и трудовые успехи граждан всего колхоза, и даже нравственность молодых людей могут пострадать от постоянного созерцания серой башни в таком приметном месте, как взгорок. Сейчас, скрежетал Писи, во всем мире отношение к экологии является показателем культуры руководителя. И если это так, то что же можно подумать о начальнике, который затевает строительство башни с коровьей архитектурой на взгорке, видном отовсюду и являющемся фасадом колхоза? О человеке, который покушается на здоровье и нравственность людей!
В общем, расписал монтер эту башню так, что председательская физиономия стала светофорно красной. Он вспотел, как отличник, нечаянно схвативший двойку. Колхозный голова стоял над обломками своего бетонного замысла и чаще обычного моргал глазами.
— Смотри ты какой! — возмущенно, как шмели, гудели колхозники, сердито поглядывая на своего руководителя. — Что ты, в самом деле, позволяешь себе!..
И еще один раз после этого выступил Писи — и председателю опять досталось, так что колхозный голова, запросто умевший пикироваться с районным начальством, начал побаиваться своего монтера и потому перед собраниями всегда находил для него какое-нибудь неотложное дело...
Все это быстро пронеслось в голове Арыппа, пытавшегося понять, что имел в виду Бутыр, когда сказал, что он, Писи, такой вот, хочет жениться.
— Жениться? Ты чего хочешь? — сурово спросил он монтера.
— Отвертку... — отрешенно, как в прострации, сказал Писи и пошел по ногам счетовода и завгара к телевизору, на ходу выудив из кармана нужный инструмент.
Он снял крышку телевизора — и на экране исчезло говорящее туловище. Затем отвинтил заглушку и насадил ее на рога токоввода. И бородач, все еще не разобравшийся с бюджетом молодой семьи, не замедлил возникнуть на экране и опять очень легко расстался с головой.
Писи запустил свои короткие руки в электронные потроха ящика и выгнал оттуда патлатую голову на плечи молодого финспеца. После этого он ткнул еще куда-то отверткой — и конвульсии на экране исчезли. Монтер закрыл телевизор и сел на место.
Арыпп, впервые видевший такое искусство, сказал:
— Н-да... — и удивленно посмотрел на монтера, потом повернулся к экрану и добавил: — Отлично показывает. Теперь можно смотреть...
И выключил телевизор.
— Так ты жениться, говоришь, собираешься?
Писи заржал, как это умеют лишь редкие лошади, — беззвучно, и сиплая мелодия этого смеха была немного искажена неуместным весельем. Арыпп посчитал это за утвердительный ответ.
— Зачем?.. — Арыпп хотел спросить: «Зачем так поздно?» Однако, спохватившись, не договорил.
Писи, услышавший лишь первую часть вопроса, ответил:
— Все ведь они женятся...— и на его лице появилось привычное выражение «А что тут такого! Вы, ей-богу, как дети!»
— Кто?
— Да эти... Мы — мужчины... Ффф...
— А кого ты собираешься осчастливить?
Писи растерянно, будто от него требовали расшифровки иероглифа, от которого отказалась вся наука, посмотрел на Арыппа, затем на Бутыра.
— Кого ты выбрал в невесты? — более понятно повторил Арыпп.
— А-а... — монтер опять заржал беззвучно. — Дочь... это... Фидара... Ффф...
— Да он говорит, что дело слажено! — встрял в разговор Бутыр. — Наша с тобой обязанность — получить полагающееся по обычаю согласие родителей.
Арыпп от удивления разинул рот, который так и остался открытым, как кошелек, из которого вынули последний рубль и который уже нет нужды закрывать.
Перед глазами счетовода встала дочь Фидара — красавица не красавица, а девушка — кровь с молоком! Он почувствовал самую обыкновенную ревность, хотя, видит Бог, никогда прежде не думал о дочери Фидара.
Но этот старый огурец Писи и рядом с ним сочная, как гранат, дочь Фидара! Каким образом? Почему? Это же такая девушка!.. Про нее не мямлить надо, а говорить огненными словами, чтобы дым шел с зубов у жениха! Да при взгляде на нее у настоящего парня температура должна подскакивать. Спички в его кармане сами собой должны вспыхивать! И вдруг эта сосулька Писи!..
Арыпп наконец клацнул холодными зубами.
— Что мы должны сделать? — он посмотрел на Бутыра.
Тот сам удивленно посмотрел на Арыппа. Потом они вместе посмотрели на Писи, на лице которого было привычное выражение «А что тут такого! Вы, ей-богу, как дети!» и снова воззрились друг на друга.
— Я же сказал, — Бутыр не спускал глаз с Арыппа. — Писи говорит, что дело слажено. Нам надо только...
— Ах, да!.. Когда идти?
— Сейчас, — проскрежетал Писи и взял свой дипломат. — Ффф...

Осенний вечер был мрачен, как быт холостяка. В небе висела мутная луна, похожая на загаженный мухами плафон. Облака, точно старая паутина, заволакивали звезды, которые из-за этого казались слабосильными электролампами, покрытыми давней, несмываемо въевшейся в их колбы пылью. Улица с толстым одеялом опавшей листвы была унылее неприбранной холостяцкой постели...
В жидком свете грязной луны и неряшливых звезд шагали сваты. Чуть приотстав, за ними плелся Писи с портфелем. Со стороны казалось — два взрослых дяди ведут провинившегося мальчишку на урок с приемами домашней педагогики, главным методом которой является кожаный ремень.
Миновали три квартала. Затем прошли мимо смахивавшего на средневековый склеп неосвещенного дома Писи.
— А ты-то куда? — удивленно остановились сваты.
— С вами. На минутку зайду к Конагон, — весенним грачом проскрежетал Писи, изумляя сватов, — ведь Конагон, женщина с характером, была жена Фидара! — Я обещал ей починить розетку, а то холодильник... это... Ффф...
«Много же ты преуспел, однако! — подумал Арыпп с непонятным ему самому неудовольствием. — Но эта девушка! Она сочна, как созревший арбуз, который раскалывается, едва к нему прикоснешься ножом. И вдруг этот доходяга Писи... Ну и ну! Однако — что мне за дело!»
«Да он уже там свой человек! — Бутыр тоже поразился. — Как же это, черт возьми, он умудрился! Ну, что в нем такого? Похож на палочку веретена. Не пара он роскошной дочери Фидара! Да он не переживет первой брачной ночи! Или к нему, во избежание беды, надо будет заранее вызвать скорую помощь... Однако что мне за дело!..»
В доме Фидара их встретили, как гостей, о которых известно, что они придут непременно. Хозяев не удивило даже появление Писи, который все с тем же выражением «А что тут такого! Вы, ей-богу, как дети!» прошел к холодильнику, стоявшему недалеко от плиты в большой комнате, являвшейся, по сельскому обычаю, одновременно и гостиной и кухней.
Пока сваты и Фидар, вышедший на пенсию пожарный, вели обычную в таких случаях беседу с метеорологическим уклоном, весьма квалифицированно увязывая в один узел капризы погоды и технический прогресс, Писи со своим дипломатом возился около неисправной розетки. Вскоре холодильник заурчал, жадно нагнетая холод в свое незатейливое нутро. Писи кашлянул и пошел к двери, вдогонку получив от будущей тещи «спасибо», проговоренное так, словно Конагон требовала сдачи с крупной купюры. Монтер был такой красный, будто не розетку чинил, а медвежий капкан настораживал.
— Дорогие хозяева! — громко, как на митинге, начал Бутыр, когда монтер исчез за дверью. — Дело, которое привело нас к вашему очагу, полагаю, вам известно.
Это было явным отступлением от обычая — ведь на стол еще не подавали. Но Бутыр решил, что раз само дело несколько необычно, то он имеет право и на такой отход от принятой церемонии. И так как никто не выказал неудовольствия, то завгар решил — поступает правильно.
— Этот парень, — здесь Бутыр многозначительно посмотрел на дверь, за которой скрылся Писи, — этот парень принадлежит к славному роду, никогда не имевшему в своем коллективе недостойных людей. Родители его, да будет им светло в Стране мертвых! — Бутыр слегка привстал, — родители его были достойные люди, и родители родителей тоже были вполне достойные... И сам Писи — тоже хороший человек...
После этого Бутыр так долго хвалил деда Писи, что Арыппу показалось, что они пришли сватать дочь Фидара не за монтера, а за его давно почившего прародителя.
— А сам Писи — это средоточие таких качеств, — наконец Бутыр вспомнил и про монтера, — что...
И так искусно представил монтера родителям невесты, что Арыпп даже начал гордиться, что лично знаком с такой необыкновенной личностью, как Писи.
— Арыпп! — вдруг услышал он голос хозяйки. — Твоим благоволением...
Кожа на гладком лбу Конагон сморщилась, и ее большие глаза скользнули от Арыппа в сторону плиты. Это означало — «Подойди, пожалуйста, сюда. Помоги мне...»
Арыпп вскочил и, извинившись перед Фидаром и Бутыром, быстро прошел к хозяйке, возившейся около плиты. Бутыр недоуменно посмотрел ему вслед. Фидара же, бывшего пожарного, трудно было удивить чем-либо, он даже глазом не моргнул. Однако завгар — полномочный представитель монтера — успокоился, когда Арыпп, повалив забытый монтером портфель, выудил из плетеной корзины баллон с аракой и стал, пыхтя, наполнять графин.
Бутыр опять взялся за дело — уже с большим вдохновением. И когда монтер стал казаться Фидару исторической личностью, Арыпп вернулся на место.
— Я так думаю, — с каким-то особым жаром счетовод тут же принялся восхвалять Писи, — я так думаю — лучшего, чем он, монтера нет даже во всем районе. Я вот где-то читал, что еще даже ученые до сих пор не знают, что такое электричество. А Писи такой искусник в этом деле! Уж он-то знает, что такое электрическая сила! Писи вам что хочешь починит!
Бутыр, у которого устали челюсти, между тем как, судя по хлопотам Конагон, впереди для них ожидалось немало приятной работы, отдыхал и внимательно слушал Арыппа, удивляясь страсти, с которой тот рассказывал про Писи. Но неожиданно хозяйка позвала и его.
— Бутыр! — сказала она и сделала головой пригласительный жест. — Я сама не справлюсь, а Арыппа второй раз неудобно беспокоить.
Бутыр молодецки встал — даже усы разгладил — и, извинившись пеоед Фидаром и Арыппом, поспешил на помощь Конагон. Арыпп недоуменно глянул ему вслед. Фидар опять был спокоен, как статуя.
Однако Арыпп облегченно вздохнул, когда Бутыр наклонил многолитровую бутыль в плетеной корзине и стал наливать черное пенистое пиво в коричневый кувшин. К тому же в это время Конагон открыла духовку — и яростное шипение олибахов ударило Арыппу в уши. И вдобавок аромат растопленного сыра защекотал ноздри и подстегнул и без того страстное желание счетовода говорить про жениха.
И потому счетовод, с не свойственным его хладнокровной профессии жаром, вновь начал рассказывать про необыкновенные достоинства и совершенно уж редкие знания Писи. И когда Фидар уже поверил, что Писи единственный в мире ученый, постигший тайну электричества, Бутыр вернулся на свое место.
На лице завгара была такая самоотверженная готовность поговорить о необыкновенном монтере, что если бы это не противоречило обычаям, Фидар тут же выразил бы свое согласие породниться с Писи...
Стол получился и вкусным, и красивым. И сразу видно было, что хозяин — бывший пожарный.
С одной стороны были — горячие, как вулканическая лава, олибахи; жареная, с огненным румянцем, курица, которая, казалось, всю свою куриную жизнь клевала один лишь чеснок; салат из плотных молодых огурцов, пересыпанный пылавшими, как угли, кусками огненно-красного перца; графин араки цвета ацетиленового пламени и похожая на подмоченный порох аджика, такая, видать, горькая, что под ней уже полиняла эмаль металлического блюдца. С другой стороны — длинные, как огнетушители, холодные помидоры и густое пиво с рыжей пеной для удушения могущего возникнуть пожара.
Тостов было много. Наиболее легкие и удачные, уже запитые, почему-то опять всплывали то на поверхность араки, то пива, так что их уже повторяли наизусть. Другие, серые, как бетон, с длинными предложениями, в которых размазывалась мысль, тонули сразу — языки сватов, сделавшиеся неповоротливыми, не решались снова приступить к ним. Но, несмотря на это, сваты помнили, зачем пришли.
Так что к концу застолья Бутыр потребовал ответа гоном, каким победители обычно предлагают побежденным условия безоговорочной капитуляции. И уже, довольный, оглаживал усы — торжественность минуты требовала этого.
Фидар, быстрый на всякое дело, как и положено пожарному, уже сделал важное лицо и даже открыл было рот, чтобы произнести те несколько слов, ради которых пришли сваты. Но в это время Конагон выступила на середину комнаты и сказала:
— Подожди, наш мужчина! — и повернулась к сватам. — Почтенные Ъваты, — продолжала хозяйка, — жених — человек, что и говорить, достойный. Электричество знает, и дед у него был тоже очень хороший человек. Мы просто польщены!
Сваты одобрительно закивали головами.
— Но...
Сваты замерли и насторожились.
— Но... Никогда ему не быть нашим зятем!
У сватов вытянулись лица.
— Ты ведь это хотел сказать, наш мужчина? — Конагон в упор посмотрела на мужа.
— Я?.. — Фидар, чего с ним даже на пожарах не случалось, растерялся. И, выпучив глаза, силился вспомнить задуманную речь, однако память отказала ему. Тогда он поспешно наполнил пивную кружку ацетиленовой жидкостью и сказал путаный тост о братстве и солидарности людей независимо от родства и международного положения. Выпив, почему-то заел сказанное большой ложкой аджики. После этого на его глаза навернулись слезы сочувствия к сватам, так что он вынужден был ограничиться только утвердительным киванием головы...
Когда Арыпп и Бутыр выходили, пораженные красноречием Фидара, гостеприимная хозяйка сунула им забытый монтером дипломат — такой дырявый, будто его все время использовали в качестве мишени для стрельбы в цель самой крупной картечью.
— Признаться, я огорчен таким неожиданным оборотом, — уже на улице почему-то картаво сказал Арыпп. — А ведь как я старался для нашего Писи! Какого еще дьявола надо этой Конагон! Ты посмотри на нее!
— Я чувствую себя просто побитым, — признался Бутыр, совершенно точно повторяя взволнованную интонацию Арыппа. — Никогда не был таким красноречивым! Отказать такому прекрасному специалисту, как Писи! У Фидара и Конагон просто совести нет.
Сваты были до того расстроены, что у них даже походка изменилась. И когда от сочувствия к Писи они уже готовы были расплакаться, навстречу им, из-за поворота, вылетел сам монтер, мчавшийся аллюром дойной коровы. Его волнение видно было даже при свете тусклой луны. С лица монтера начисто исчезло привычное выражение «А что тут такого! Вы, ей-богу, как дети!»
— Стой! — в один голос воззвали сваты. — Куда?
— В дом Фидара! Я там дипломат забыл! — задыхаясь, проскрипел встревоженный Писи. — Ффф...
— Мы взяли!
Монтер вздохнул с огромным облегчением и тотчас же поднес портфель к уху. Оттуда раздавалось змеиное шипение.
— Боже мой! — застонал жених и, сорвавшись с места, побежал.
Сваты переглянулись и, перепуганные, тоже побежали — за ним. Радиозамок узнал даже взволнованный голос хозяина и быстро распахнул калитку.
Сваты и жених ворвались в жилище монтера, где стоял беспорядок, возможный только во время срочной эвакуации.
Писи, с бледным лицом, подсел к столу, щелкнул захватами замка и, откинув дырявую крышку, вынул из дипломата что-то жестяное — круглое и плоское, похожее на противотанковую мину.
— Он же включился! — закричал Писи. — Повалили, что ли, портфель! Ффф...
Монтер поспешно нажал на какую-то кнопку. В жестянке что-то чмокнуло. Другое нажатие — и раздался такой стремительный свист, что испуганные сваты онемели и, ориентируясь на волнение своего подопечного, ждали взрыва.
— Что это? — пролепетал Бутыр.
— Магнитофон на батарейках. Сам сделал. Да вот... это... включается от малейшего толчка... Не совсем еще отлажен... И... это... может испортиться, если не выключишь вовремя. Ффф... Ничего, однако. Я успел... — успокоено скрежетал Писи и всегдашнее выражение «А что тут такого! Вы, ей-богу, как дети!» вновь проступило на его кирзовой физиономии.
Еще один тычок в какую-то кнопку, затем еще один — и магнитофон обещающе хмыкнул, после чего выдержал длинную паузу, в течение которой онемевшие сваты слышали такое яростное царапание, словно на гулкой поверхности барабана насмерть дрались два жука.
Дальше ошеломленные сваты услышали тихое бульканье. И Арыпп вздрогнул, узнав звук льющейся в графин араки. Но тут из чрева магнитофона донесся голос Бутыра, рассказывавшего хвалебный гимн в честь Писи.
— Спасибо, Бутыр! — скрипнул монтер. — Ффф...
— Да ну его к черту! Пойдем! — Арыпп почему-то трезвел прямо на глазах. Но в это время магнитофон голосом Конагон сказал:
— Не торопись, Арыпп. Хочу у тебя спросить — что за человек этот Писи?
Монтер навострил уши и вытянул шею. Магнитофон шипел коброй. Арыпп встал, нервно вырвал из уха волос и упал обратно на стул.
— Сват, Конагон, — заговорил он значительно и ответственно изнутри дьявольского творения монтера, — сват, Конагон, сама знаешь, подневольный человек. Но мы, кроме того, еще и невольники правды...
Последовало молчание, которое свидетельствовало, что Арыпп если и не знал приемы ораторского искусства, все же догадывался о них.
— И поэтому не могу понять, чем этот паяльник Писи удостоился такой чести. Ведь ваша дочь...
Про дочь Арыпп больше ничего не сказал, но было ясно, что он о ней самого лучшего мнения. В течение последовавшей затем паузы никто не проронил ни слова, не сделал ни одного движения.
— А Писи — что это такое? — начал опять сплетничать магнитофон голосом Арыппа. — Ему канифоль нужна, а не жена. По-моему, он похож на зачехленный зонтик — узкий и маленький. Хе-хе-хе!..
И Арыпп заржал из магнитофонного чрева. А настоящий Арыпп силился подавить не то плач, не то стон, рвавшийся из горла.
— Да ну его к дьяволу! Пора по домам! — теперь решительно встал явно начинавший беспокоиться Бутыр.
А из магнитофона опять донесся голос Арыппа, но так, будто Арыпп держал речь из задних рядов общего собрания колхозников. Однако отчетливо было слышно, как он убеждал Фидара, что Писи — воплощенная мечта любой девушки.
Затем окаменевшие сваты снова услышали бульканье. И Бутыр вздрогнул, вспомнив, как он наливал пиво в графин.
— Пойдем! Мерзкая вещь — и больше ничего! — Бутыр решительно встал.
— Погоди, ради Бога! — попросила его Конагон из магнитофона, после чего у Бутыра сами собой сложились ноги и он шлепнулся на стул. — Объясни, — продолжала Конагон, — как родной сестре объясни, — что такое этот Писи?
Магнитофон опять издал змеиное шипение и сказал голосом Бутыра:
— Свату, Конагон, положено, хвалить жениха — должность обязывает. Но Бог простит меня ради правды, если я сегодня отступлюсь от этого обычая.
Непродолжительное молчание, которое последовало после этого, настоящий Бутыр заполнил мычанием с горестным покачиванием головы, пока магнитофонный двойник не прервал его:
— Что такое Писи? — задал он вопрос и сразу же ответил на него: — Отсыревший патрон и больше ничего. И меня удивляет, как ваша дочь могла соблазниться этой облезлой шкуркой. Нельзя вашу дочь ему давать. Это все равно, что несмышленому ребенку дать для игры мешочек добротного пороху. Хи-хи-хи!..
Живой немагнитофонный Бутыр мотал головой не хуже мучимой оводами лошади и всхлипывал от внутренних судорог.
— Магнитофон... это... цел... — после тяжелой, как скала, паузы проскрежетал Писи и выключил самоделку. — Спасибо.
Ффф...
Арыпп и Бутыр вели себя странно. Они спотыкались, валили стулья, что-то мычали, пробираясь к дверям и наступая друг другу на ноги. Писи смотрел на них и удивлялся их странному поведению...
Нечто подобное случилось и с Арчилом. И причиной тому тоже был Писи...
Как-то в середине зимы председателю вздумалось отремонтировать пятикомнатный домик пастухов в горах. Там уже работали плотники, но они нуждались в продовольствии и дополнительной рабочей силе. И потому председатель велел Арчилу, самому лучшему из колхозных водителей, доставить в горы все необходимое и, кроме того, еще одного плотника, а для электрических работ колхозного монтера Писи.
Перед выездом плотник вздумал прихватить для друзей бутыль — литров двадцать пять известной жидкости двойной перегонки, так как его друзья сильно жаловались на холод. И пока он о чем-то пререкался с женой, Писи по его повелению спустился в подвал. Там, следуя указаниям плотника, он в дальнем углу нащупал плетеную корзину. Пыхтя, монтер выволок наверх слишком тяжелую для него емкость, содержимого которой было столько, будто плотники хотели не согреться, а обмыться. Боясь, что ценная бутыль может разбиться, решительный Арчил выгнал устроившихся в кабине плотника и монтера, пригрозив, что если с бутылью что-нибудь случится, он, Арчил, отвинтит головы обоим специалистам. Те, хорошо знавшие крутой нрав великана, вылезли и устроились в своих овчинных шубах среди коробок и тюков рядом с бутылью. И машина тронулась.
Это была дорога, по которой следовало послать не колхозный автомобиль, а по меньшей мере бронетранспортер. Ухабы, рытвины, снежные заносы, скатившиеся со склонов камни — чего только на ней не было! Но за рулем сидел Арчил. И потому автомобиль делал то, что обычно положено танку, умеющему плавать. Он карабкался на сугробы, с ревом проваливался в ямы, выползал, разбрызгивая снежный прах, зависал задними колесами над бездной, но ни разу не остановился. Ведь за рулем сидел Арчил! И будь это в военное время, командиры не поскупились бы для него на медаль.
Наконец в одном из ущелий Арчил решил передохнуть.
Выключил накалившийся двигатель. Вылез, расправил могучие плечи и, сделав несколько гимнастических упражнений, бодро крикнул специалистам:
— Эй! Где вы там?! Уснули, что ли!
Никто ему не ответил, и тогда удивленный верзила заглянул в кузов. У заднего борта, заваленный тюками и ящиками, крепко обняв бутыль с драгоценной жидкостью, лежал с задранными кверху ногами Писи. Плотника не было.
— Где плотник?
Писи отпихнул ногами какой-то тюк, боднул головой ящик и, поставив бутыль так, чтобы она не повалилась, пробурчал:
— Так он же давно выпал... — и стал массировать сизый от холода нос.
Арчил нервно посверлил в ухе пальцем, потом начал издавать звуки, на которые способны только пневмотормоза на длинных спусках, и стал ходить по кругу, как слепая лошадь, выкрикивая одно и то же:
— Почему не сказал?! Почему не сказал?!
— Бутыль бы разбилась... А ты за это обещал убить... — успевал вставлять Писи в промежутках между выкриками Арчила.
Арчил плакал, мотал головой, произносил какие-то монологи, а монтер, недоумевая, смотрел на него. Наконец, желая отрезвить великана, Писи наполнил стакан содержимым бутыли и сунул его страдавшему шоферу. Тот вылил жидкость в пасть и, захохотав, побежал по следу автомобиля.
Удивленный Писи понюхал стакан — керосин. Сунул сизый нос в горловину бутыли — тоже керосин. Перепутал, наверно, подумал он. Потом закутался, явно выразив на лице «А что тут такого! Вы, ей-богу, как дети!» Лег и стал ждать возвращения шофера...
Плотник оказался не только жив, но даже избежал нервного потрясения. Был деревянно спокоен, хотя вывалился над краем пропасти. Но с ним сделалась истерика, когда он узнал, что они везут керосин.
А Арчил всхлипывал и реготал до глубокой ночи. И в тот день в нем умерло всякое желание садиться за баранку, так что вскоре он перешел в механики гаража. От него, к удивлению домашних, целую неделю разило керосином...
А Писи все-таки женился. На последней дочери старой Чка, которая была очень недовольна тем, что Писи — не офицер и при всяком удобном случае колола этим глаза зятю. Писи не оставался в долгу и отвечал, что монтер нисколько не хуже офицера, без которого он, Писи, может обойтись, тогда как никакой офицер, пусть даже полковник, обойтись без монтера не сможет.
Арыпп и Бутыр тоже были на свадьбе — Писи пригласил их. И во время свадьбы на лице Писи было привычное выражение «А что тут такого! Вы, ей-богу, как дети!» Но после свадьбы это выражение почему-то начало стираться, так что вместо него на лице монтера через полгода обозначилось другое — «Судьба, значит, такова...».
Арыпп махнул рукой и пошел спать…

Опубликовано - Владикавказ: Ир, 1997.