Осетинская проза

Осетинская литература XX века

Тедеев Георгий Алексеевич

Истинно грузинское

ЮМОРИСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ

И время смеяться...

Как-то пришло письмо из какого-то невероятного города со странным названием Склад, который находился, как понял Бутыр потом, чуть ли не на макушке земного шара, в тундре. Такое название, подумал он, могло придти в голову только очень одинокому завхозу, все начальники которого повторили судьбу вымерзших мамонтов. А писал давний друг, грузин Ушанги, с которым Бутыр лет двадцать пять назад служил на Дальнем Востоке. Подивившись тому, как Ушанги забрался так высоко и при этом умудрился сохранить его адрес, Бутыр стал читать послание из зоны вечной мерзлоты.
Оказалось, что Ушанги после службы выучился на геолога и почти два десятилетия провел в тундре, копаясь в холодных недрах Севера. Он писал, что исходил вдоль и поперек побережье Моря Лаптевых, так что он, Ушанги, чуть ли не в морду знает добрый десяток белых медведей, которые при встрече с ним дружески показывают все свои зубы. Но, несмотря на это, ему осточертело видеть пейзаж, постоянного созерцания которого не выдержали даже мамонты. И он так соскучился по зеленому цвету, что покрасил и пол, и потолок, и стены, и стол со стульями в травяные тона. И оттого его жилище смахивает на аквариум, в котором хозяин не менял воду лет пять...
Дальше Ушанги писал, что теперь с него хватит. Он хочет, чтобы сутки длились только двадцать четыре часа, а не год. И что у него давно началась такая изжога, словно в его желудке горит пламя ацетиленового резака. И поскольку врачи сказали, что это пройдет, если он, Ушанги, вернется к привычной с детства кухне, то вот он и выезжает в Грузию, чтобы ежедневно съедать бычью норму зелени — навильник укропа, петрушки, киндзы, базилика, тархуна, кресс-салата и других трав, которыми так богата его благословенная родина.
Питание, в общем-то, здесь превосходное, сообщал далее Ушанги, но он признавался, что ему хочется чего-нибудь истинно южного. Северные карикатуры на южные блюда, которые тут иногда мастерят кавказцы, надоели. Оттого по ночам ему снится только пища из зелени и жареного или вареного со специями мяса. Кухонные сновидения так замучили его, что он, Ушанги, даже женскую красоту стал ценить иначе...
Это Бутыра встревожило. Ведь он знал любвеобильное сердце друга, которому ничего не стоило прямо посреди дальневосточной улицы объясниться в любви и молоденькой девушке, и даже замужней даме, идущей под руку с законным супругом. Бит бывал за это Ушанги и сам бил других, но это не охлаждало его горячего сердца, из-за которого и Бутыру доставалось попутно, ибо ревнивые мужья несколько раз начинали защищать свои хозяйские интересы именно с битья Бутыра. Возможно, потому, что Бутыр был маленький по сравнению с рослым и краснолицым Ушанги, и эти дальневосточные Отелло просто упражнялись на нем, вырабатывая навык, прежде чем взяться за сердцееда в сапогах и ушитых галифе... Да, Бутыр знал любвеобильное сердце Ушанги и потому окончательно поверил в страдания друга, когда тот сообщил такой симптом своей болезни: он, то есть Ушанги, до сих пор заблуждался относительно женской красоты, но теперь опыт, приобретенный в районе вечной мерзлоты, убедил его, что обаятельной следует считать только ту, которая сможет приготовить блюдо во вкусе Ушанги — горячее, обильное мясом. При этом мясо, пропитанное перцем, горчицей, корицей, пересыпанное всевозможной зеленью и кружочками репчатого лука и дольками огненно-красных помидоров, шипит, пузырится от кипящего жира.
Теперь, писал Ушанги из Склада, он возвращается домой. И по дороге в Грузию непременно заглянет и к Бутыру, чтобы вспомнить молодость, тряхнуть стариной — в смысле стола, строго уточнял Ушанги. Жди, заключал он письмо, жди меня во второе воскресенье августа...
Бутыр обрадовался предстоящей встрече, но тут же к его радости примешалась изрядная доля заботы — надо было встретить оголодавшего Ушанги таким образом, чтобы он забыл про белых медведей. Приготовить какое-нибудь особенное блюдо, способное излечить старого друга от его зеленой тоски...
Бутыр никогда ничего не читал, кроме газет и технической литературы по автоделу. Но тут однажды вечером, после работы, он с большим любопытством взял «Книгу о вкусной и здоровой пище» с тяжелой, как плита кухонной печи, обложкой. Открыл «Оглавление» и, подивившись обилию и разнообразию мясных блюд, остановился на шашлыке из гусака. Шашлык из птицы — это само по себе уже было удивительно. Но почему именно из гусака? Какими вкусовыми достоинствами гусак превосходит гусыню? Петух же не бывает вкуснее курицы! Как же тогда гусак умудрился...
Но вчитавшись в описание блюда, Бутыр, к своему изумлению, обнаружил, что гусак — это не самец гуся и даже не птица вовсе, а говяжьи печень, легкие и сердце вместе!..
Потрясенный таким открытием, завгар стал беспорядочно листать раздел «Мясные блюда».
В одном месте предлагали приготовить студень из говяжьих губ. Это Бутыру показалось несерьезным. Где возьмешь столько коровьих губ, чтобы сделать приличное количество студня! И он тут же отверг губастое блюдо.
Затем Бутыра озадачил рецепт куриного бульона.
Там предлагали сперва насухо вытереть курицу полотенцем, опалить, после чего отрубить шейку с головой и лапки. Завгар поскреб в затылке и энергично покрутил головой. Выходило так, что курица была живая, когда ее вытирали полотенцем и затем опаливали. Не поверив своим глазам, Бутыр еще раз прочитал рецепт бульона. Да, так оно и было — все это время курица была живая!..
Бутыр начал волноваться. Но, подумав, решил, что он все равно никогда не поймет этого дела и не стал себя утомлять выяснением причины такой пещерной жестокости в отношении курицы.
Дальше Бутыр открыл для себя, что обыкновенный рис можно сварить по-китайски, по-румынски, по-швейцарски, по-татарски и еще добрым десятком способов. Что можно сделать суп из светлого пива, которое, оказывается, сперва надо было вскипятить; что существует польский суп с многообещающим названием «Ничто». Его внимание привлекли также блюда с танцевальными названиями от «Мазурки королевской» до «Мазурки цыганской» и еще штук пять хореографических блюд. Он принял к сведению и тот факт, что хорошим украшением любого стола являются миндаль, фейхоа, ананас, смоква, дуриан, авокадо, что устриц надо подавать на стол живыми...
Много нового узнал Бутыр и впервые убедился, что кулинария — весьма серьезное дело, требующее не только большой аккуратности, но и громадного терпения и немалых знаний. К полуночи он так начитался, что уже путал чихиртму, чахохбили, чанах и какие-те неслыханные чебавчичи. Вообще Бутыр чувствовал себя, словно угоревший, поэтому ткемали и кнели казались ему не тем, чем они были на самом деле, а избалованными близнецами, которых прежде следовало высечь и уж потом допустить к столу. А бекмес и нардек почему-то представлялись ему ловкими базарными пройдохами, скрывающимися от правосудия по поводу неуплаты алиментов. А когда он прочитал про ромовую бабу, то бозбаш и бешбармак, о которых он уже знал, начали рисоваться его усталому воображению двумя грубыми мужиками, имевшими намерение подраться из-за этой ромовой бабы, хотя к ней к тому времени уже подъехал новый, огненно-рыжий претендент — паприкаш, уже успешно охмурявший пьяную тетку...
У Бутыра кружилась голова, так что польский суп из гусиной крови и курица-фри ароматная по-китайски окончательно отбили у него интерес к сложному делу, каким оказалась кулинария...
Он закрыл книгу, выключил свет и стал думать. И был благодарен авторам за сдержанность, которую они проявили. Ведь он слышал, что существуют еще и не такие блюда... Разве им при такой осведомленности трудно было бы рассказать про китайское блюдо — жареную змею — фуй!.. Или про арабскую жареную саранчу — пыфф!.. Или про французские лягушачьи лапки, жаренные на постном масле — уагх!.. Бутыр вспотел и отбросил одеяло...
А блюда он не выбрал — это было плохо. Причиной тому была некоторая растерянность и то, что рецепты кулинаров при самых звучных названиях большей частью имели самое обыкновенное содержание. Другие были слишком необычны и не вызывали доверия... И потому ночь он провел кошмарную. Снились недобрые толстые повара, которые танцевали мазурку и вытирали гусей вафельными полотенцами, пили из кастрюль светлое кипяченое пиво и'собирались по иску ромовой бабы поджарить Бутыра за уклонение от уплаты алиментов.
Вскоре в гараже узнали про мучения Бутыра. И посыпались советы.
Арчил предложил испечь осетинские олибахи с самой толстой начинкой и фидджин с самым сочным мясом и подать их с самой разнообразной зеленью и с самой лучшей водкой. Грузин, уверял великан, такого в своем Складе даже во сне не видал...
Куку давно не прогуливал и, видимо, поэтому предложил необычное блюдо. Надо, сказал он, замесить тесто на белом вине, а мясо пропитать красным сухим, чтобы испечь небывалый фидджин — разумеется, со всеми специями, которые кладут в начинку самые искусные хозяйки. И непременно купить побольше «Старки»... Тут Куку осекся, как человек, внезапно понявший, что смолол большую глупость.
— Но... если будет много «Старки»... — начал он и в знак усиленной работы мысли закрыл глаза, — тогда...
Он широко открыл глаза и глянул на завгара.
— Тогда зачем вообще фидджин и прочая снедь нужны? — ошеломленно пробормотал он и возмущенно крикнул: — Заработался я! Заездили тут меня!
И вышел, сильно озадаченный. Однако, желая помочь своему начальнику, он на другой день принес книгу «Питание женщин в период беременности и кормления ребенка» и положил ее на стол завгара.
— Эх, Куку, Куку! — сказал Бутыр, увидев под носом книгу с отлично вытисненным на обложке рисунком, изображавшим розовую женщину, кормившую пухлой грудью пухлого розового ребенка. — Как ты не поймешь, что Ушанги не женщина! Ну зачем ему такое питание?
— Это ученые писали, — сказал Куку.
— Иди! — посоветовал Бутыр. — Кулинария — это тебе не гайки крутить.
И заскучал. Всего чуть больше недели оставалось до приезда Ушанги, а Бутыр еще ни на чем не остановился. Придется, тосковал он, потчевать друга самыми обыкновенными блюдами. Ну, олибахами, например. Залить их топленым маслом — хорошо! Фидджин — с пылу с жару — вовсе даже не плохо! Зелень, фрукты, напитки. Недурно, а все же хочется чего-нибудь этакого, чтобы...
Но тут зазвонил телефон и оборвал мысль Бутыра. Он поднял трубку.
— Да будет твой день добрым! — гаркнул Арыпп на другом конце провода.
— Пребывай в здравии...
— Слыхал я — гостя ждешь!
— Жду.
— С Севера? Грузина? Через одно воскресенье на второе?
— С Севера. Грузина. Через одно воскресенье на второе.
И еще не выбрал блюда?
— Нет… — вздохнул Бутыр.
— Почему не спросил меня?!
— Не ори, Арыпп! Так мог бы и без телефона докричаться!
— А все-таки — почему?!
— Ну„ это... — замялся Бутыр, но потом решительно сказал: — Ты насоветуешь... Одни неприятности потом...
— Не всегда, Бутыр, не всегда! Да если так считаться, то ты мне тоже не букеты дарил!
— Говори, чего хочешь?
— Помочь хочу!
— Знаем мы эту помощь!
— Я не знаю, что ты знаешь, но знаю, что ты не знаешь, какое блюдо надо для Ушанги! А я знаю! Надо такое, чтобы Ушанги это запомнил на всю жизнь! Чтобы даже внукам рассказывал! Вот какое надо! Тут следует все взвесить и учесть. Как он жил в Грузии и как на Севере! С каким настроением едет домой! И еще многое другое!
— Что мне — личное дело на Ушанги заводить? Я не следователь, Ушанги — не правонарушитель, — Бутыру болтовня Арыппа начала надоедать.
— Это как взглянуть на дело!.. — многозначительно сказал Арыпп.
— Ты это о чем? Ошалел от своих цифр, что ли?
— Спокойно, Бутыр, спокойно! Я же не виноват, что ты не умеешь думать. Конечно, Ушанги не правонарушитель, но он все же нарушил правила своей жизни! Ну, посуди сам! — горячо кричал Арыпп. — Молодость, когда в кровь человека входит все, связанное с родиной, он провел в Грузии! Следовательно, у него в крови и зелень, и сухое вино, и даже, наверно, чача. То есть, у него как раз именно этого нет в крови. Верно?
— Чушь какая-то!.. — засомневался завгар. — Есть в крови и в то же время нет... Однако...
— Исходя из этого и суммируя все сказанное, — перебил Бутыра счетовод, — нетрудно догадаться, что его по этому месту и следует бить!
— Как?.. — ошеломленно пробормотал Бутыр.
— Не понял? — разочарованно крикнул Арыпп. — И как ты там только руководишь техническими специалистами?
— Ну-ну!..
— Ладно, ладно!.. Подойдем тогда с другого боку. Вспомни-ка, когда ты служил в армии на Дальнем Востоке, чего тебе больше всего хотелось?
— Чтобы гнус не ел.
Арыпп смолк. После долгой паузы заговорил другим тоном. Так боксер, получивший болезненный тычок в нос, меняет — после небольшой заминки — тактику боя.
— Это климат, и тут ничего не поделаешь... — задумчиво проговорил он. — А внутри? Чего не доставало у тебя внутри?
— Все органы были на месте.
— Не язви! Разве ты не хотел горячих олибахов, фидджина, даже чурека со сколотиной или овечьим сыром?
— Еще как хотел! Даже сейчас хочу! — оживился Бутыр. — Олибахи были моим наваждением. Желудок мой, помнится, сотрясали судороги, когда я вспоминал горячий олибах, залитый топленым маслом!
— Вот видишь! Все так, как я говорю! — Арыпп, судя по его крику, вновь обрел большую уверенность. — Это я к тому, что нашего гостя Ушанги надо встретить настоящим грузинским блюдом! Он этого никогда не забудет!
Бутыр озадачился.
— Но он уже в Москве может съесть любое грузинское блюдо — попробовал возразить он. — А мне бы хотелось...
— Нет! — прервал его Арыпп. — Любое он не съест! Ну, шашлык, чанах, чахохбили, даже лобио... Ну, еще кое-что... Но не любое, однако!
— А что там остается? — задумался Бутыр. — Так ли много блюд у грузин?
— Больше, чем в твоем гараже гаек! И среди них есть такие, о которых ты даже не слыхивал! Ушанги, он, конечно, и слыхивал и отведывал!
— Ты о чем? Не тяни, Арыпп!
— Наконец, Бутыр, ты заговорил по-деловому! — удовлетворенно крикнул Арыпп. — Тогда слушай. Видишь ли, лет десять назад я, как ты помнишь, был в Кахетии! И ел там блюдо, которое вряд ли пробовали даже арабские шейхи!
— В Кахетии заставляют пить, — сказал Бутыр. — Впрочем, тебя едва ли надо было заставлять. Так что тебе, может, показалось...
— Ничего не показалось! — счетовод своей уверенностью погасил подозрения завгара. — Я еще раз повторяю: ел! И никогда этого не забуду!
— Интересно…
— Чрезвычайно! — согласился Арыпп. — Дух стоял такой, что летчики сельскохозяйственной авиации теряли ориентировку в небе!
— Что же это было?
— Истинно грузинское блюдо!
— А как называется?
— Разве упомнишь! — пожаловался Арыпп. — В меня влили столько чачи, что я мочился чистым алкоголем.
— Теперь я уже верю тебе. Но как же тогда ты предлагаешь мне рецепт этого истинно грузинского блюда?
— Как? — Арыпп хмыкнул в трубку. — Потому что я видел, как его готовили! Это было еще до застолья! И готовили его по случаю возвращения, тоже с Севера, какого-то блудного грузина. И готовил его он сам, который с Севера!..
— Из чего оно состоит? — нетерпеливо спросил Бутыр.
— У тебя теленок есть?
— И корова была.
— Не будь злопамятным! Между прочим, у меня куры тоже были!.. Не пожалеешь теленка?
— Для Ушанги? Ты меня плохо знаешь!
— А гусь найдется? Жирный?
— Спрашиваешь!.. Дальше!
— А дальше это проще, чем орайда пропеть!
— Да ты расскажи!
— Вообще ты везучий, Бутыр! У тебя есть я! Значит, так. Берем полтеленка...
— Ну?
— Ах, чуть не забыл! — гаркнул Арыпп. — Еще нужна брусника! Или клюква. Или морошка!
— Где прикажешь взять?
— А в горах сколько угодно! — ответил Арыпп. — Но, между прочим, я видел — продают быстро замороженную клюкву! Ну, это я беру на себя! Значит, так. Берем полтеленка, разрезав тушу вдоль хребта...
Здесь Арыпп замялся, и Бутыр понял, что тот вспомнил еще что-то совершенно необходимое.
— Я чуть не забыл, Бутыр, — вкрадчиво зашелестела мембрана телефонной трубки. — Нужен еще рыбий жир!
Бутыр от неожиданности лишился дара речи.
— Да ты не волнуйся! — подбодрил его Арыпп на другом конце провода. — Не такой, от которого человека выворачивает наизнанку, а другой... Который вкусный! Как у осетра!
— Где я его возьму?
— Выдавить из половины осетра! Стакана за глаза хватит! Впрочем, это я тоже беру на себя!
__ — Ты подумай, Арыпп! Может, еще что-нибудь забыл? Вроде молока дойной курицы или поросячьей икры?
Последовало небольшое молчание, затем Арыпп буркнул:
— Когда рассержусь, тебе же будет хуже! Одно удерживает меня, чтобы не бросить трубку. Боюсь, опозоришь Осетию! Иначе бы...
— Да ладно — примирительно сказал Бутыр. — Ты расскажи, как все-таки готовить это истинно грузинское блюдо.
— Значит, так! Берем полтеленка! Отсекаем переднюю и заднюю голяшки и шею до лопаточной части! Складываем вдвое, переломив поперек хребта! Ясно говорю?
— Пока...
— И сшиваем льняной ниткой наподобие сумки!
— Можешь не кричать?
— Конечно, — еще сильнее крикнул Арыпп. — Затем берем гуся! Жирного! Потрошим его!
— А резать предварительно надо?-спросил Бутыр, вспомнив про куриный бульон из «Книги о вкусной и здоровой пище».
— И коню ясно!.. Потрошим, значит, коня...
— Ты хотел сказать — гуся?
— А кого же еще! Именно гуся! Моем, опаливаем и фаршируем крутыми яйцами. Уже очищенными! И еще двумя упаковками клюквы! Зашиваем отверстие в брюшке! Льняной ниткой! Понятно я говорю?
— Вполне...
— Начиненного гуся кладем в эту сумку!
— В полтеленка?
— Именно! Только предварительно пересыпаем внутренность сумки толченым душистым перцем, тертым чесноком, семенами укропа. Всем, что окажется под рукой! И после того, как гуся загоняем внутрь теленка, свободное пространство заполняем остальной клюквой! И окончательно зашиваем сумку!
— Дальше!..
— Дальше? Дальше жарим в духовке-до полной готовности, изредка поливая блюдо жиром благородной рыбы и стекающим соком.
— А вкус? Вкус какой будет? — допытывался Бутыр.
— Вкус? — переспросил Арыпп и после этого в течение минуты из трубки слышался только треск. — Вкус, говоришь? Я не знаю...
— Как так! — ахнул Бутыр. — Смеешься, что ли!
— Слов таких не знаю. Но поверь, после этого ты ничего другого не захочешь. Будешь мечтать об этом, как влюбленный о новой встрече! Такой вкус!
— Ты уверен, Арыпп, что так и будет? Что нам удастся это сотворить?
— Положись на меня! — вдохновенно пообещал Арыпп. — Нужна будет только духовка. Соответствующая, чтобы полтеленка...
— Будет! Сделаем!
Бутыр заказал в колхозной мастерской духовку. Она получилась большая, как бензобак КамАЗа, но обнаружилось, что печь летней кухни, под навесом, для нее мала. Пришлось ее перекладывать. Рядом со старой чугунной доской печники вынуждены были положить еще одну такую же доску. Трубу тоже заменили, поставили более широкую и длинную. Теперь в топливник печи можно было совать целые бревна.
Бориан, жена Бутыра, с сомнением смотрела на это сложное сооружение.
— Как ты не поймешь, наш мужчина, — возмущалась она, — что на этом паровозе не приготовишь того, что надо Ушанги. Ему котлетки нужны, укроп и киндза. Наконец, я могла бы испечь...
— Олибахи, фидджины... — скривил губы Бутыр. — Кто этого не видал? А тут нужно что-нибудь особенное!
— Смотри, наш мужчина, — качала головой Бориан. — Не получилось бы как с твоим радикулитом.
— Печь нужна! — рявкнул неподатливый, как шина, завгар.
— Человек же с Севера едет! И вот что — отойди от меня со своими котлетками...
Стол поставили в саду, под большим ореховым деревом. И гости Бутыра, собравшиеся после жаркого полудня, увидели тундрового грузина. Ушанги оказался рослым, в теле, мужчиной лет около пятидесяти. Но был несколько бледноват, как небо тундры.
Из односельчан Бутыра был прежде всего Арыпп, который, засучив рукава, суетился около циклопической духовки. Потом — Арчил, своими габаритами хорошо гармонировавший с пышным столом и, особенно, с громадным сооружением, которое Арыпп и Бутыр именовали печью. Был, разумеется, Куку — лучший мастер гаража, которому хозяин дома был обязан спасением от врачевания Арыппа. Был и Писи, перед которым Бутыр чувствовал себя виноватым и который, однако, давно забыл свое сватовство к дочери Фидара, потому что ему было не до воспоминаний. Супруга монтеру попалась такого сурового характера, что из-за этого перестал работать радиозамок в калитке, хотя прежде он не знал ни одного отказа. На лице маленького Писи навечно застыло другое выражение — «Судьба, значит, такова»...
Кроме того, были еще два шофера из гаража.
Ушанги с детским любопытством щупал початки кукурузы, проводил рукой по огородной зелени и смеялся, как от щекотки. Давил в кулаке только что вылупившиеся орехи, бережно вынимал молочные ядрышки и жевал их с умильным кроличьим выражением на лице.
— А не забыл ли ты, Бутро?.. — спрашивал он и вспоминал случай из службы.
— А ты помнишь ли, Ушанг?.. — в свою очередь спрашивал Бутыр и тоже освежал в памяти друга случай из службы, замолкая, когда Бориан, занимавшаяся сервировкой стола, подходила к ним.
Между тем на столе уже появились пышущие жаром олибахи. Уже трещал и шипел шашлык в жировой пленке. Из горлышка желтого кувшина с домашним пивом вылезла коричневая пена, от одного вида которой начинало щипать язык. Прозрачная, как горный воздух, водка, а также разливное, похожее на кровь, вино в графине и полыхающий салат из помидоров, пересыпанный стручками острого зеленого перца, уже одним своим видом возбуждали аппетит.
Зелень — кресс-салат, тархун, киндза, укроп, петрушка, зеленый лук и зеленые листья чеснока — делала стол похожим на изумрудный ковер, на котором расставили яства.
Уже гости сели за стол, только один Арыпп возился со своим блюдом. Он был краснее медного тазика и, кажется, успешно подвигался к цели. Во всяком случае, как только он открывал громадную дверь громадной духовки, откуда раздавалось такое яростное шипение, будто где-то рядом старый паровоз стравливал излишек пара.
Ушанги шевелил орлиным носом, нюхал воздух и на его лице постепенно обозначалось не то удивление, не то страх. А Бутыр заранее радовался, видя волнение друга, которому предстояла встреча с необыкновенным блюдом Арыппа...
Тостов было много. Пили соответственно. Ели тоже...
Горячие олибахи, особенно пироги с бурачным листом, обжигали внутренности. И, видимо, из-за этого тосты становились длинны в ущерб содержанию. И чем меньше было смысла в тосте, тем громче его произносили. Невнятность произношения компенсировали живостью и свободой движений...
Ушанги с одинаковым усердием налегал на все, чем был уставлен стол. Но все же предпочтение отдавал зелени и приговаривал:
— Вай-вай!.. Ооо!.. Эхх!.. — и смачно хрустел травами.
Он ел так аппетитно, что даже те, кто был равнодушен к огородной зелени, тоже тянулись за ним и совали в рот жгутики из петрушки и укропа, пробовали тархун и киндзу...
Писи был сильно оживлен. Лицо его поменяло обычный для него цвет пережженного кирпича на зрелый помидорный.
Манеры Писи стали развязными, и он проявил неожиданную словоохотливость и любопытство.
— Ушанги! — повзрослевшим от водки голосом обратился он к гостю. — Ушанги, а этого ел?.. Который олень?.. Ффф...
— Ел. Жестковато немного.
— А этого?.. Который белый медведь?..
— Нет. Медведя не ел.
— А кита? Ел кита?..
— Киты в океане. А я в тундре был.
— В тундре разве нет китов?
— Киты в океане.
Писи это сильно удивило. Волосы на его голове встали дыбом, и он замолк, переваривая это научное открытие, потом опять привязался к Ушанги.
— А в тундре есть лес?
— Леса нет. Маленькие кустики только.
— Почему же тогда нет китов?
— Киты в океане.
— Не может быть!. — не согласился Писи и посолил свой язык. — Ффф... Как это?
Он был так оживлен, что на его лицо даже вернулось досемейное выражение «А что тут такого! Вы, ей-богу, как дети!».
— А я вот... Это... — с сильнейшим недоумением начал он, так что все повернулись к нему. — Был в лесу... У нас не тундра... У нас лес... И я там был. Недавно. Лет десять всего...
— Ну и что? — поторопил его один из шоферов.
— И вдруг... это... такой рев!.. И фырканье... Кто-то побежал, ломая деревья.
— Фыркая, говоришь? — спросил все тот же шофер. — Кто это мог быть?
— Может, кит или...
— Или кто? — шофер не донес до рта куриную ножку, замер.
— Или, может, два кита... — удовлетворил Писи любопытство шофера, которому почему-то расхотелось закусывать, так что он уронил куриную ножку.
— Если в лесу есть кит, почему в тундре нет кита? — небывало грубым голосом спросил Писи у таращившего глаза Ушанги.
— Замолчи, Писи! — Арчил сказал это так значительно, что на лицо монтера мгновенно вернулось привычное выражение «Судьба, значит, такова». И он, зажмурив один глаз, стал жевать пробку из кукурузной кочерыжки.
— Если в тундре есть киты, — рассудительно сказал Куку, — то эта тундра не тундра или киты эти совсем не киты.
— Куку прав, — решил Арчил, — потому что лучшего автослесаря даже в тундре нет...
— Может, и есть киты в тундре, — начал сомневаться Ушанги, — но в том районе, где я работал, их не было...
— Писи — самый лучший монтер Осетии, — сказал Бутыр, и все ожидали развития этой темы, но Бутыр почему-то отклонился от нее и неожиданно изрек: — А кит — самое крупное животное. А тундра — самый холодный край.
И лосмотрел на гостей, ожидая возражений. Никто не стал спорить. И тогда вниманием завладел Ушанги. Он извинился за то, что в тундре нет китов и рассказал про оленьи стада, короткое лето с низким солнцем, про ягель и морошку.
— А северное сияние, — заключил он свой рассказ, — это такие переливы красок! Будто кто-то полнеба закрывает занавесом одного цвета, потом, глядишь, занавесом другого цвета, а там — третьего. Меняется так быстро и незаметно, что такое даже на Кавказе невозможно.
Арыпп тревожно прислушивался к странной беседе, опасаясь, что его блюдо при таких открытиях не будет оценено должным образом. И потому, ткнув несколько раз вилкой в свой шедевр и решив, что блюдо, наконец, прожарилось, он строго, как суровый отец детям, велел застольникам очистить место для фаршированного теленка.
Он ловко бросил истинно грузинское блюдо в деревянное корыто. Потом быстро помыл в самой холодной воде смесь свежей зелени, пересыпал ею блюдо, обложил его края зелеными пучками и торжественно поставил корыто на стол.
Ушанги шевелил ноздрями. Лицо выражало предельно возможное любопытство.
— Что это, Бутро? — спросил он.
— Э, Ушанг! Будто не знаешь, — радостно улыбался Бутыр.
— Кажется, знаю... — неуверенно пробормотал Ушанги. — Но откуда ты..?
— Э, Ушанг! — прервал Бутыр друга. — Грузия по одну сторону гор, Осетия — по другую. Нет такого кухонного секрета у вас, который бы не стал нам известен. И нет такой кухонной тайны, которую бы вы не узнали у нас. Перевал! Это разве препятствие!
— Перевал? — переспросил Ушанги удивленно. — Перевал не препятствие, но...
— То-то, Ушанг! — весело крикнул Бутыр и повернулся к наверстывавшему упущенное Арыппу. — Ну-ка, будет тебе жевать! Приступай и удивляй!
Сияющий Арыпп точными движениями хирурга разрезал льняные нитки. Горячее нутро фаршированного теленка пыхнуло ароматом клюквы, гуся и тонким духом осетрового жира и запахами всевозможных специй. Мясной сок, смешанный с красной жидкостью клюквы, закапал на темное дерево корыта.
Лица работников гаража светились, как включенные фары. Лицо Ушанги выражало тревожное волнение, меняясь быстро и незаметно, как северное сияние, так что он даже пропустил мимо ушей горячий тост Бутыра за процветание братской Грузии. Нервничал Ушанги, но подчинился, когда его заставили выпить тост.
— Ну-ка, дорогой Ушанг! — воскликнул Бутыр. — Отведай, если любишь Грузию и своего брата Бутро! Отведай, отведай!
И самолично отвалил изрядный кус теленка в тарелку Ушанги, затем оторвал для друга заднюю половину гуся, ронявшую розовые капли клюквы и жира, выкатил вслед за гусем несколько розовых яиц в тарелку.
— Отведай, Ушанг! Отведай ради Грузии и своего брата Бутро!
Ушанги нервно почесал горло. Посмотрел на друга и захватил дрожащими от волнения губами кусок телятины и, давясь, проглотил. Лицо его стало кислым, как зеленая клюква.
— Бутро! — потрясенно пробормотал он. — Откуда ты знаешь такое блюдо?
— Это я, Ушанги! — вмешался счастливый Арыпп. — Я видел это в Кахетии. Там, понимаешь ли, тоже кто-то вернулся с Севера. И, видать, соскучился по этому блюду. Еще бы! Истинно ведь грузинское!
— А сколько он там пробыл? — ошеломленно спросил Ушанги.
— Не больше полугода, — Арыпп жевал и рассказывал: — И я видел, как он готовил это блюдо! Все село смотрело! Да ты ешь, Ушанги! А то мы с Бутыром обидимся! Ешь! Ушанги!
Ушанги, однако, не разделял радости Бутыра и Арыппа. У него был убитый вид.
— Да ты что, Ушанг! — приставал Бутыр. — А? Ушанг!
Ушанги вытер пот со лба и задрожал.
— Этот фаршированный теленок в тундре называется фаршированным по-кавказски северным оленем, — уныло начал он. — И фаршируют его там — ый! — утками дикими. В лучшем случае — ввв! — гусем диким. Утка и даже гусь на Севере отдают рыбой. Некоторые находят в этом букет. Придумали это блюдо кавказцы, тоскующие по южным яствам. В течение года оно может нравиться. Потом уже от одного его вида люди заболевают. Брр! Клюква! — Ушанги передернуло. — Рыбий жир! Кислые родники внутри! Едкие растворы! Я же от этого блюда бежал, Бутро! Эхх!..
У Бутыра открылся рот, у Арыппа вытянулось лицо. Ушанги позеленел и порывисто встал.
— Соляная кислота! Ввв!.. — бормотал он и тряс головой. — Серная! Аш два эс о четыре! Азотная! Аш эн о три! Дух рыбы в жареном мясе! С клюквой! Ы-ы-ык! Ооо!
Ушанги схватился за горло и рванул в огород.
— Бутро, генацвале! — крикнул он. — Сода есть? Дай сода! Ооо!
Ошеломленный Бутыр чаще обычного моргал глазами. Затем встал, взял корыто с фаршированным теленком в обе руки и поискал глазами Арыппа, который именно в эту минуту зачем-то нырнул в калитку.
Бутыр так и остался стоять с корытом в руках. И как ни тормошил его сам Арчил, как ни отвлекал Куку, как ни старались остальные, он еще долго так стоял, неподвижно глядя на истинно грузинское блюдо Арыппа. Наконец решительный Арчил посадил его силой и чтобы отвлечь завгара, пообещал рассказать случай, похожий на тот, который только что видели все и который произошел с ним...
Однако он сперва проследил глазами, как сердитая Бориан понесла пакет хлебной соды страдавшему Ушанги, и только после этого повернулся к Бутыру.
— Странные совпадения бывают в жизни, — начал Арчил. — Как будто кто-то нарочно старается ударить по больному месту. Словно нет у него иной заботы, кроме как врезать побольнее и поточнее. Вот — судите сами...
Лет тридцать тому назад, мне тогда... — воздев глаза к ореховому дереву, великан вел арифметические подсчеты, — мне тогда шел семнадцатый год... И как ты, наверно, помнишь, Бутыр, я в то время учился в педагогическом училище. В городе. На учителя начальных классов. Надо же...
Наступила весна. И в связи с этим один из наших преподавателей посоветовал есть мед. Придает, мол, бодрость, и успокаивает нервы. У меня была литровая банка. И я сразу же поел немного меду. Потом пошел на последнее практическое занятие. Проведу, думал я, эти уроки, а вечером напишу отчет. А там спихну его и подамся домой.
Дело казалось легким...
Помню, это был третий класс. Ошалевший от весны. Развинченный перед трехмесячным бездельем. Я уже хотел приступить к опросу. А он, если учесть настроение учеников и солнце за окнами, больше смахивал на допрос, чем на педагогическое мероприятие. Открыл я журнал. Чтобы отыскать жертву. Но тут какой-то злодей выпустил из-под парты сразу двух удодов. И эти грязные птицы в одно мгновение завладели вниманием детей. Куда там даже самому опытному учителю! И пока я выбрасывал в коридор сквернавца, который выпустил вонючих птиц, удоды успели загадить весь класс. Они летали под самым потолком. У них не хватало умишка вылететь в открытое окно. Я стал ловить их. А они шипели и роняли на пол вонючие точки и запятые. Тему загубленного урока. Я, конечно, пытался их поймать. Раздавив при этом глобус. Ученики похихикивали. Но сдержанно. А мерзкие твари летали надо мной. Попадая в мои плечи и ученические головы мерзко пахнущими бомбами.
К концу уроков я был грязнее, чем куриный насест. Я велел кому-то из учеников отнести журнал в учительскую. А сам выскочил в окно. И что вы думаете! Грязные птицы вылетели вслед за мной и, оседлав конек школьной крыши, попрощались: «Ут-ут-ут! Пшш!..»
Я снимал комнату у какой-то старушки. Пришел я, значит, к себе, помылся. Усталость, голод и война с удодами, а там еще внезапное решение уйти из педучилища... Этого было достаточно, чтобы позаботиться об успокоении нервов. В общем — не заметил, как съел буханку хлеба и литр меда. И тут же поехал. Не домой, а к тете. Очень меня любившей. Домой не посмел. Из-за решения бросить училище. И вот еду себе в автобусе. И жарко мне, словно нахожусь в сухой парилке. Истекаю потом и чувствую — мед виноват. Слово «мед», даже мысленно произнесенное, было неприятно, как пальцы в горле...
Вдруг я вытянул шею и, издав длинный и натужный звук «ыгг», толкнул корзину рядом сидящей старушки. Из корзины выкатилась пол-литровая банка. Глянул — на ней этикетка. С изображением медовых сот и пчелы! Увидев это, почувствовал, что умираю. Рванул дверь. Испуганный водитель вмиг остановил автобус. Я вывалился, как мешок, и...
В общем, пассажиры выказали единодушие. Назвали меня позором родителей. Молодой, мол, а уже набурдючился. И, оставив меня помирать, укатили. Во рту сладко, в животе — еще слаще. То же — в ушах и в носу. И даже в глазах. Выпростал рубашку из брюк. И, не поверите, на животе, под ложечкой, мед выступил. Липкий такой, неприятный... Ввв!.. А тут еще откуда-то, несмотря на вечер, пчелы налетели. И ну жужжать вокруг меня. А я отмахиваюсь от них и бреду. К счастью, автобус оставил меня недалеко от селения. Испугал я тетю. Слова выговорить не могу. Теряю сознание. Руками машу, как дирижер... «Господи! — говорит тетя. — Замучили науки ребенка! Ни капли кровинки!»
Тетя начала хлопотать. А я лег в ожидании смерти. И до того сладко было мне, что смерть казалась удачей... «Ничего, я тебя быстро поставлю на ноги, — пообещала тетя, склонившись надо мной. — Ну-ка, открой рот!»
Мне уже было все равно. И я подчинился. И что вы думаете? Тетя сунула мне в разъятую пасть... полную ложку меда! Я успел еще застонать, потом меня начали сотрясать страшные позывы на рвоту. То я сворачивался, как уж. То подскакивал, как самодеятельный танцор. Не знаю, каким образом, но испуганная тетя дала знать моим родителям. А сама, промучившись со мной всю ночь, свалилась под утро и уснула в другой комнате...
А тем временем мои родители уже подъехали. Увидев меня, решили — умирает их сын. От чрезмерного учения. Вот, мол, до чего доводят науки! И мать взялась за дело. Достала из объемистой сумки ложку, вилку. Потом появилась... литровая банка майского, оглушительно пахнувшего меда!
Этого я уже вынести не смог. Лишился чувств. Ну, и свезли меня в больницу. А там решили, что я отравился. Поэтому промыли, как это у них положено, мне нутро. И оставили у себя, хотя мне стало гораздо лучше...
И что вы думаете! Все, кто навещал меня, приносили, словно сговаривались, мед. Баночки эти я принимал с благодарностями. Но едва посетители уходили, выкидывал с проклятиями. Так вот чуть не погиб от меда. И, кстати, с тех пор я его даже видеть не могу. Но, заметь, Бутыр, какие в жизни случаются странные совпадения!..
Арчил помолчал, подумал и сказал:
— Однако такие совпадения кого хочешь доконают. И разницы нет — мед ли это, фаршированный ли по-кавказски северный олень или еще что-то... Разницы нет...
Когда гости расходились, бледный Ушанги сидел под грушей в позе мыслителя. Возле него хлопотала Бориан. И все понимали — после рассказа Арчила — как мерзко страдающему Ушанги. Все, кроме Писи, который даже было направился к грузинскому гостю, что-то скрипя про китов в тундре. Но Арчил вовремя перехватил его и выбросил в калитку...

Опубликовано - Владикавказ: Ир, 1997.