Осетинская проза

Осетинская литература XX века

Тедеев Георгий Алексеевич 

Удойливая корова

ЮМОРИСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ

И время смеяться...

Арыпп понимал, что никто в середине лета не станет продавать хорошую корову. Но все же поехал в город, на скотный рынок, имея для этого две по меньшей мере причины. Одна из них состояла в его желании убедиться, что среди согнанных для продажи животных не будет коровы, достойной называться этим именем. Другая причина имела целью показать жене, что он, Арыпп, старается, и поэтому даже пошел на такую глупость, как поездка на скотный рынок в самый разгар лета. Ведь это именно она, Арсиан, затеяла дело с покупкой...
А все началось еще на прошлой неделе. Тогда жена пришла из хлева, где доила корову, сердито поставила зазвеневшее ведро на пол и велела Арыппу, собиравшемуся на работу, посмотреть, что она принесла. Арыпп, скобливший тупой бритвой трехдневную бороду, оторвался от созерцания своей окровавленной физиономии и заглянул в ведро, на дне которого был такой тонкий слой молока, что сквозь него ясно просматривалась цинковая фактура подойника.
— По-моему, это молоко, — предположил Арыпп и снова повернулся к зеркалу, чтобы доскоблить скулу.
— Молоко! — брезгливо скривилась Арсиан. — Это надо десять таких коров держать, чтобы кошке хватило! А между тем ты требуешь, чтобы в неделю хотя бы два раза были олибахи! И я — сельская жительница! — езжу в город за сыром!
— Что же тут такого? — неосторожно проворчал Арыпп. — Тебе надо — ты и ездишь...
— Да ведь это срам! — воскликнула Арсиан, сверкнув глазами на супруга, который, несмотря на боль от порезов, демонстрировал безразличие, необходимое, как он полагал, свойство мужчины. — Это все равно, как если бы городские жители приезжали к нам на ферму за лимонадом или халвой!
Арыпп усмехнулся, показывая, что сравнение глупое.
— В общем — так! — голос жены подскочил на целую октаву. — Ты покупаешь корову. Деньги у нас есть!
У Арыппа дернулась рука, и на его горле заалел порез, похожий на большой восклицательный знак, который любят ставить себе маленькие начальники против графы неотложных мероприятий.
— Но разве за эти деньги... — изумленно протянул он, с намерением напомнить Арсиан, что эти деньги предназначались на покупку мотоцикла.
Но возмущенная жена, не дав договорить мужу, оборвала его.
— Купишь, купишь! За такие деньги любую корову купишь! — уперев руки в бока, сказала она без всякого сомнения в голосе. — И не то, что корову, живого тигра можно купить! Так что — ищи!
Арыпп, лицо которого к этому времени напоминало ошкуренный бурак, не стал спорить. Не любил бесполезных дел. Он лишь уныло разглядывал щеки и шею и с тоской думал об одеколонной пытке, которой было не избежать...
Если бы на скотном рынке не стояли лавчонки и пивной ларек, то из-за многочисленных лужиц цвета табачного настоя и везде валявшихся клочков сена он напоминал двор отстающей фермы, куда председатель для какой-то авральной работы собрал колхозников.
Лужицы источали в знойный воздух острый, запах нашатыря, но, несмотря на это неудобство, выражение на лицах и покупателей, и продавцов было совершенно одинаковое — стандартно безразличное, будто они приобрели его в лавке, как фабричный товар.
Арыпп быстро смекнул, что это всего лишь маска, скрывающая самый жгучий интерес. И он тоже напустил на себя безразличие, так что неопытный человек ни за что бы не заподозрил Арыппа в намерении купить что-нибудь рогатое.
Несколько десятков коров, пять-шесть меланхолических быков и один мосластый буйвол были привязаны к длинной балке на опорах, похожей на бревно для гимнастических упражнений. И если и был кто-нибудь на рынке истинно безразличен, то это животные. Они не обращали никакого внимания на сновавших вокруг незнакомых людей и в доказательство своего полного безразличия время от времени роняли шлепающие зеленые лепешки, от которых мгновенно менялась походка покупателей.
Арыпп обошел всех животных, и ни одно из них ему не понравилось. Тут были, как он и предполагал, или нетели, из которых еще неизвестно, что получится, или бесплодные, разжиревшие от беззаботной жизни. В, лучшем случае встречались тугосисьи с бутафорским выменем, на которых мог клюнуть только несмышленыш.
Однако для того, чтобы иметь чистую совесть перед Арсиан, ожидавшей покупки, Арыпп прошел между животными и остановился возле комолой коровы такой редкой ишачьей масти и с такими длинными ушами, что он не удивился, увидев в руках хозяина недоуздок и кнут. И даже нажал движением опытного скотовода на то место, которое у коров называют щупом. И как-то странно — не слухом, а костяшками пальцев — услышал сердитое собачье рычание, стоявшее в брюхе комолой скотины.
«Не менее пяти ведер свежей барды влил в нее хозяин», — подумал Арыпп. И чтобы проверить свое предположение, нагнулся перед мордой животного. От коровы пахло, как от хронического алкоголика. И взгляд у нее был шальной, совершенно не коровий.
— Сколько ей лет? — спросил Арыпп.
— Шесть, — равнодушно ответил хозяин, играя недоуздком.
— Ее еще лет десять можно доить.
Это было странно, потому что вымя у коровы было дряблое, как связка хирургических перчаток.
— А сколько литров она дает? — задал Арыпп еще один вопрос, пытаясь обнаружить в жесткой шерсти припухлость молочного колодца.
— Это очень хорошая корова, — уклончиво ответил хозяин.
— Коровы такой масти никогда и ничем не болеют.
— А... это... сколько литров она дает? — теперь Арыпп успел зайти сзади в, приподняв коровий хвост по примеру других покупателей, посмотрел так, как это делают фотографы, настраивающие свой стационарный аппарат перед съемкой.
— И стакана не даст! — проговорил кто-то за его спиной хриплым голосом.
Арыпп обернулся и обомлел. Перед ним стоял встрепанный, совершенно дикого вида человек, длинный, как жердь, и очень худой, не знавший, наверно, что на свете существуют бритвы. Волосы у незнакомца росли на щеках — до глаз, росли на лбу, горле, на носу, покрывали руки, лезли из ушей, так что ушные отверстия закрылись какой-то сивой щетиной и очень смахивали на шмелиные гнезда. Одет он был в жилет из сыромятной кожи и шапку посудохозяйственного покроя из того же материала. Галифе его, цвета пересохшего навоза, были по-кавалерийски обшиты фабричной кожей, собравшейся на его тощем заду в многочисленные складки, какие бывают только у старого кузнечного меха. В глазах знатока коров стоял сухой горячечный блеск. Он положил руку на холку животного.
— Твоя, говоришь? — незнакомец посмотрел на хозяина.
— Да, — чистосердечно сознался тот и посмотрел на небо.
— Она молоко видела раз в жизни — когда была теленком, — сообщил незнакомец Арыппу и хозяину коровы. — Я знаю, что говорю. Я — скотовод.
— Что ты мелешь! — буркнул хозяин, оглядываясь вокруг.
Скотовод, не обращая на него внимания, нагнулся и, ухватив сосок, умело выдавил на ладонь несколько капель мутной, как барда, жидкости. Арыпп удивился — у скотовода на ладони не было волос.
— У меня коза удойливее, чем эта корова, — презрительно ворчал скотовод, размазывая по наждаку ладони жидкость. Затем, всмотревшись, фыркнул: — В дождевой водице и то больше жира!
— Коза! — с ненавистью прошипел продавец. — Где такие козы!
— В горах... — скотовод вытер руку о кожаный борт жилета и добавил: — Да что там коза! У меня свинья, если ее подоить, больше даст, чем эта скотина, которую ты почему-то называешь коровой.
— Слушай! — хозяин скотины со спорным названием шагнул к скотоводу. — Иди к своим свиньям! И ты проваливай! — порекомендовал он и Арыппу.
— Пойдем, в самом деле! — сказал скотовод и, повернувшись, подхватил пластмассовый бак и синеватую бесформенную сумку, смахивавшую на коровий желудок. В сумке, к удивлению Арыппа, было несколько неумело сложенных театральных афиш.
Арыпп поспешил за ним.
— Я — Быдзыго, — анкетно сухо сообщил скотовод, не оборачиваясь. — Я из... — он назвал самое дикое ущелье в горах.
Арыпп тоже представился. И когда назвал свое село, Ьыдзыго остановился, как вкопанный, так что Арыпп налетел на него.
— Погоди-ка... — встревожился скотовод, опуская на землю сумку и бак. — Арчил, шофер, не из вашего ли села?
— Ты знаешь Арчила? — удивился Арыпп. — Он, кажется, сегодня в городе. Могу свести вас.
— Не надо! — Быдзыго замахал длинными руками. — Зачем он мне!..— И круто поменял разговор.— А ты корову хочешь купить?
— Да, — ответил озадаченный Арыпп.
— Здесь не купишь. Тем более — в середине лета.
— Верно.
— Хорошие коровы — они в горах.
— Я не видел.
— У них молоко гуще, чем городская сметана.
— Это так говорится.
— Нет, точно! — Быдзыго посмотрел на Арыппа. — Горским молоком можно тележные оси смазывать. Такое оно жирное!
— Тогда — какая же сметана?
— Как городское сливочное масло. Ножом надо резать. Ты пиво любишь?
— Нет.
— А я... хочу корову продать.
— Что же не пригнал... не привез ее то есть?
— Шум города сушит вымя. У меня уже был такой случай.
— И молоко, как ты говоришь...
— Как городская сметана, — уверенно подтведил Быдзыго.
— А сколько литров она дает?
— Тридцать летом. Зимой чуть меньше. Три раза в сутки надо доить. Ты пиво любишь?
— Нет. — Арыпп начал волноваться. — Тогда зачем ты ее продаешь?
— Надоело в горах. Хочу в Тифлис перебраться. У них спектакли смешные. Туда же с коровой не пустят?
— Ни за что! — горячо заверил Арыпп. — Там просто в бешенство приходят при виде коров.
— А мне в горах надоело. Ты пиво любишь?
— Нет.
— А я куплю дом с балконом. На балконе пиво буду пить. И в театры тифлисские буду ходить. Спектакли смотреть.
— Точно тридцать литров дает?
— Не точно. Бывает, больше.
— А тогда сыр какой получается?
— Как мельничный жернов. В бочку с рассолом не влезает.
— И... сколько она будет стоить? — сердце Арыппа заплясало в груди, точно сытый теленок.
— В три раза больше, чем... — Быдзыго повел головой в сторону животных, — чем та, ишачьей масти.
— Это... сколько?
— Две тысячи. И ни копейкой меньше. Как только продам, перевожу остальной скот в Тифлис. Сдаю в мясокомбинат и покупаю дом. С балконом. Ты пиво любишь?
— Нет, — сказал Арыпп и и тут же сообразил, что горец просто умирает от жажды. И потому поправился: — Вообще — то люблю. Пойдем к ларьку. Жара — как в духовке.
Быдзыго с готовностью схватил свой бак и похожую на коровий желудок сумку и пошагал к ларьку. Арыпп шел за ним, и скотовод ниже пояса опять напоминал ему старый кузнечный мех.
Арыпп взял две кружки пива и, пока он брезгливо сдувал жидкую пену, Быдзыго единым духом осушил свою и сунул продавщице пустую тару.
— Еще! — нетерпеливо прохрипел он.
— А как ее увидеть? Твою корову? — Арыпп отпил глоток и посмотрел на скотовода.
— Приезжай, — посоветовал тот, принимая кружку. — Завтра, скажем...
Он квалифицированно влил в себя и вторую порцию, вытер неухоженные усы и, не сбившись с принятой интонации, продолжал:
— Далековато, правда. Но если нужна настоящая корова, а не ее название... — Быдзыго взял третью кружку и, к удивлению счетовода, без остановки выпил и ее, как-то по особенному глядя на Арыппа и тем давая знать, что он еще не закончил своей мысли. После этого он вернул кружку и ревниво проследил за тем, как продавщица наполняет ее.
— ... то приедешь. До турбазы, — развивал он незаконченную мысль, — до турбазы транспорт имеется. А дальше транспорта нет, но дорога есть. Там каких-то двадцать километров. Сущая ерунда, если нужна корова, а не ее название.
Он принял четвертую кружку и, не медля, поднес к губам. Арыпп, едва осиливший половину своей кружки, чувствовал себя, как в цирке, и оттого следил за каждым движением своего нового приятеля, желая постичь суть уже много раз показанного фокуса.
— Все просто! — сказал Быдзыго. — Приезжай!
— 11риеду,— пробормотал Арыпп, ошеломленный легкостью, с которой содержимое кружки опять перелилось в скотовода. Быдзыго выпил еще три кружки — и глаза его повлажнели. И тогда Арыпп. заплатил. И заметил, что это понравилось скотоводу, который поставил свой бак на стойку и требовательно смотрел на продавщицу, имея явное намерение получить пластмассовую тару полной.
— Прощай, Быдзыго! Завтра буду...
— Прощай, Арыпп! Завтра жду...
На другой день Арыпп добрался до владений Быдзыго, состоявшие из одного только ущелья, в котором не было ничего, кроме деревянной хижины скотовода и загона для скота, такого, правда, обширного, что в нем поместилось бы родное село Арыппа вместе с сельсоветом и гаражом — не то что семь животных, пасшихся в его пределах.
Арыпп чуть не вскрикнул, когда Быдзыго подвел его к корове. Крупное, благородно грузное животное с красной шерстью подняло голову и посмотрело на будущего хозяина. А тот пораженно замер, ибо впервые видел такое чудо. Большая голова с молочно-белой отметиной на лбу, мягкий и гладкий подгрудок, прямостоящая густая щетина на шее и холке, видный даже издали выступ молочного колодца и чистый хвост с длинной кистью темных волос — все говорило, что это действительно необыкновенная корова.
Но удивительнее всего было вымя, напоминавшее четырехсегментный церковный купол.
Тугие соски напряглись и торчали, точно бронзовые брандспойты. Арыпп даже присел и очарованно смотрел на это емкое вместилище молока, пока корова сильным взмахом хвоста не сбила с его головы папаху.
— Ты понравился, — определил Быдзыго. — Подойди к ней.
Арыпп надел папаху, приосанился и, одернув рубаху, подошел. Корова повернула к нему тяжелую голову, обнюхала его, томно шевеля ушами, и вдруг лизнула счетовода по колену, да так сильно, что выдернула из сапога штанину.
— Шалунья! — радостно засмеялся Арыпп.
— Ее Королевой зовут.
— Подходящее имя! Две тысячи, ты сказал?
— И ни копейкой меньше!
— Сейчас отдать?
— Сейчас забираешь?
— Завтра.
— Завтра и расплатишься.
— А другие коровы, они... — Арыпп посмотрел на пасущихся животных. — Они что? Такие же удойливые?
— Нет. Кроме того, тут не все коровы. Вот это, например, бык, ну, видно же. — Быдзыго вытянул волосатый палец. — Сын Королевы. Похож, правда? Купи. Всего полторы тысячи. и ни копейкой...
— Быка мне не надо.
— Как хочешь, — сказал скотовод и продолжал: — Остальные коровы — они хотя и не плохие, но куда им до Королевы! Они пойдут на мясо. Вместе с козами, которые пасутся высоко. И вместе с быком.
Разговор этот Арыппу не понравился.
— Завтра приеду.
— Пиво любишь? У меня...
— Нет. Королеву заберу завтра.
— Постарайся. А я в таком случае племянника предупрежу, чтобы он меня завтра же ночью переправил вместе с коровами за перевал. — Быдзыго посмотрел вокруг и тоскливо простонал: — Не могу больше в горах! В Тифлис хочу!
— Я приеду...
Арыпп, в этот день отшагавший сорок километров — расстояние, приличное для молодой лошади, но не для счетовода пятидесяти лет, вернулся домой с гудящими, как телеграфные столбы в ветер, ногами. Но все же после небольшого отдыха приковылял к Бутыру, который в это время во дворе колол дрова.
— Нужна машина, Бутыр! — сказал он и когда завгар, удивленный такой наглостью — ведь была страдная пора! — сердито посмотрел на него, Арыпп решительно добавил: — Завтра! — сделав ударение на этом слове и тем самым показав, что о самой машине вопрос решен, что он пришел только договориться о сроке.
Бутыр хотел что-то ответить, но Арыпп, почувствовав, что уловка удалась, напер дальше, расширяя завоеванную позицию.
— Сам поедешь или кого-нибудь из шоферов пошлешь? — спросил он, давая знать, что насчет завтрашнего дня даже стыдно дискутировать.
Завгар растерянно отставил топор и что-то промычал, потом голосом капитулирующего полководца — без всякой интонации — сказал:
— Сам...
И уже после этого совсем уныло добавил:
— Куда ехать?
— В горы.
Бутыр пожевал губами и сделал попытку вернуть достоинство, которого лишили его так умело.
— Это с председателем надо решить, — угрюмо буркнул он и сдвинул брови.
— Я покажу дорогу, — услышал он совершенно неожиданный ответ и так растерялся, что сдался окончательно, подтверждением чему был его вопрос:
— Что надо привезти?
Услышав ответ, Бутыр почувствовал в груди ядовитую ревность, а вместе с ней и свое несколько потрепанное достоинство. Потом проворчал:
— Ты, Арыпп, ей-богу... — завгар замялся, но только на секунду, потом прорычал: — Погубил мою корову, а теперь издеваешься!..
Счетовод, душа которого закалилась на цифири, основном предмете его бесстрастной профессии, нисколько не смутился.
— Бутыр, ты меня удивляешь! — с возмущением, в котором звучало осуждение непорядочного поведения завгара, сказал он. — Ты злопамятнее сиамской кошки! Это недостойно мужчины и опасно для завгара, который иногда садится за руль!
Бутыр сник. Понял, что был бестактен. Арыпп тоже смягчился и даже посочувствовал Бутыру. Правда, не вслух. И пообещал завгару подарок — первую телочку от самой удойливой коровы Осетии. В завершение сообщил:
— Она тридцать литров дает в сутки. — Подумал и уточнил: — Не телочка, а корова.
— Когда выезжать? — угрюмо спросил Бутыр, не обрадованный даже перспективой иметь теленка от первой коровы Осетии.
— Утром.
— Утром не могу. Запчасти надо получить. Потом зарплаты надо дождаться. Где потом кассира найдешь!
— Ну что ж, тогда сразу после зарплаты, — уступчиво согласился Арыпп. — Часа в два...
К Быдзыго приехали, когда стемнело. .
Скотовод выбежал им навстречу и когда он, лохматый и волосатый, мелькнул в желтом свете фар, Бутыр от неожиданности так резко затормозил, что Арыпп боднул головой крышку бардачка.
— О Боже! — застонал завгар испуганно и начал шарить под ногами, пытаясь нащупать монтировку. — Что это?
— Черт... — скривился Арыпп и, не договорив, начал щупать свой лоб, с изумлением наблюдая за потрясенным Бутыром, который, успев вооружиться монтировкой, теперь истово крестился. Наконец, разобравшись, в чем дело, Арыпп проворчал:
— Я всего лишь хотел сказать — черт знает что... Ведь тормозишь, как перед пропастью! Это никакой не черт. Это Быдзыго! И нечего удивляться! Поживи-ка ты без театра и без пива. И я тогда посмотрю...
— Арыпп, выходи! — открыв дверцу, завопил Быдзыго, заплетающийся язык которого свидетельствовал, что ему для полного блаженства не доставало только театра. — У меня пиво! Ты пиво любишь?
— Нет.
— Свежее же пиво! Разве ты не любишь свежего пива?— скотовод был озадачен.
Быдзыго нервно всклокочил и без того дикую бороду. Он ничего не понимал.
— Я приехал за коровой, — сказал Арыпп. — Получи деньги!
Скотовод переступил на месте и вдруг вскинул голову.
— Не дам коровы! — отрубил он почти что трезво.
— Как так? — теперь Арыпп ничего не понимал. — Мы же с тобой, Быдзыго...
— А так! Ты пива не хочешь пить, а мне коровами не хочется торговать.
— Да что ты, Быдзыго! — засуетился Арыпп и вылез из кабины. — Кто сказал, что я не хочу пива? Я разве говорил?
— Нннет... Врроде...
— Я буду... — вдохновенно пообещал счетовод скотоводу.
Сбитый с толку Быдзыго почесывал в затылке.
— Тогда... это... пойдем... — предложил он не очень уверенно. — И друга возьми. Он пиво любит?
— Просто обожает. Но ему нельзя. Он за рулем.
— Ааа... Пусть все же переступит порог моего жилища.
В хижине скотовода была бивачная обстановка. На перевернутом ящике горела свеча и освещала два походных стульчика, окованный сундук и обклеенные театральными афишами стены. Счетовод и скотовод подсели к ящику. Бутыр примостился на сундуке.
Быдзыго повозился в углу и извлек из темноты знакомый Арыппу пластмассовый бак, уже наполовину опорожненный, и наполнил из него две самодельные глиняные кружки, тоже появившиеся из мрака.
«Не иначе, как литровые!» -тоскливо определил Арыпп вместимость объемистых посудин.
— Пей! — сказал Быдзыго. — Я последний вечер здесь. Другой раз ты меня в горах не найдешь.
«Нужен ты мне!— подумал Арыпп.— Пивохлеб несчастный!»
А вслух сказал:
— Это очень жаль. Ты мне понравился.
— Ты мне — тоже. Пиво любишь? — скотовод, видать, был забывчив.
— Ннн... — Арыпп вовремя спохватился и прохрипел: — Спрашиваешь!
Быдзыго без передыху осушил кружку. Он иначе не умел.
— Для многих это страдание, — заметил он и внимательно посмотрел на Арыппа.
Тот с показной жадностью выпил половину отпущенных ему в кружке страданий и подхалимисто крякнул. А скотовод строил планы.
— Куплю дом. В Тифлисе. Там у них спектакли. На балконе пиво буду пить. И спектакли буду смотреть в театре. Я уже коров не люблю, — откровенничал он, но вдруг голос его изменился. — А ты что же? — заглянув в кружку гостя, нахмурился он. — Говоришь — пиво любишь, а сам...
Арыпп вынужден был влить в себя и другую половину нестандартной кружки. И после этого почувствовал, как медленный жар пополз из желудка к голове и ногам.
«Забористое пиво!..» — подумал он, почему-то без недавнего возмущения глядя на то, как Быдзыго нацеливался черным горлышком бака в его кружку.
У Арыппа тяжелела голова, но, несмотря на это, в ней кузнечиками сигали быстрые мысли.
— В горах очень много горного воздуха, — неожиданно сообщил он скотоводу.
— Если бы, — Быдзыго с кряхтением отставил все еще тяжелый бак и посмотрел на Арыппа, — если бы здесь... показывали пиво... и продавали спектакли... тут народу было бы... как на митинге.
— Тогда бы многие, я думаю, переселились в горы, — сказал Арыпп, внезапно поверив в массовый исход равнинного населения в скалы, после чего без понуждения со стороны скотовода отпил изрядную часть содержимого кружки.
— Все бы переселились! — фанатично отрубил Быдзыго.
— Все — едва ли, потому что... Ну, например, трамвайные кондукторы! Что бы они тут делали?
— Все! Как ты не понимаешь! — скотовод опустил лохматую голову и помотал ею, как это делают исполнители цыганских романсов, когда хотят показать безмерное страдание. И, ме поднимая головы, огорченно начал: — Потому что спектакли и пиво... \
Болыце он ничего не сказал, внезапно заменив остальную часть своей мысли наглядным действием — взял кружку и стал жадно пить. И острый кадык скотовода метался в зарослях бороды, точно обложенная в чаще лиса.
Арыпп тоже допил кружку по примеру Быдзыго — без передыха.
«Это горный воздух, — подумал он. — Иначе как не лопну!»
— Что такое корова? Как ты думаешь? — внезапно спросил Быдзыго без следов огорчения в хриплом голосе и стал наполнять кружки.
Арыпп растерялся — не ожидал экзамена. И посмотрел на Бутыра. Но тот сердитым взглядом показал, что на него нечего рассчитывать. Тогда он неуверенно пробормотал:
— Ну... Это не бык! Это, по-моему, жена быка...
— Корова — это машина! — афористически изрек скотовод.
— Каким образом?
— Для переработки травы в молоко, — разворачивал Быдзыго свой афоризм. — Чем лучше машина, тем больше выходит молока.
Арыпп подумал и согласился, и даже предложил:
— Давай выпьем.
— Давай.
Ударили кружками и выпили — до донышка.
— Моя корова — самая лучшая машина! — едва отняв кружку от губ, сказал скотовод.
— Это верно, — Арыпп единомышленно покачал головой и закрыл глаза, демонстрируя сосредоточенность.
Быдзыго ничего больше не сказал. Он с интересом смотрел на Арыппа и ждал, что из этого получится. Наконец Арыпп открыл глаза и спросил интимно:
— А куда здесь можно выйти?
— Вот оно что! — понимающе ухмыльнулся скотовод. — Куда хочешь. Можешь все ущелье... Не стесняйся. — Подумал и добавил: — А ведь и я хочу. Пойдем!
Пошли, поддерживая друг друга и спотыкаясь.
Вернулись минут через десять, и Быдзыго тут же наполнил кружки.
— Значит, чем породистее машина, — Арыпп не забыл смелого сравнения коровы с машиной. — Значит, чем породистее машина... Нет!-мотнул он головой. — Чем совершеннее корова...
Он задумался и вдруг признался:
— А все-таки это странно! — после чего, сделав несколько ненужных движений руками, предложил: — Возьми деньги, Быдзыго.
И полез в карман.
— А — отмахнулся Быдзыго. — Куда они денутся!
— Нет — ты возьми!
— Раз так — клади на стол.
Быдзыго потрогал теплую и немного даже влажную пачку ассигнаций и забубнил:
— Куплю дом. С балконом в Тифлисе. Чтобы пиво пить. А в театрах буду спектакли смотреть.
Внезапно скотовод очень трезво посмотрел на Арыппа.
— Слушай, Арыпп! Купи и это! — он встал и, пройдя в темный угол, выволок оттуда какую-то железную емкость с ручкой, похожей на стартер, имеющийся у каждого шофера.
— Стиральная машина? На кой она мне...
— Это сепаратор! При трехведерном удое без сепаратора — что ты будешь делать?
Арыпп сразу смекнул — вещь необходимая.
— Сколько?
— Двести! И ни копейкой меньше!
Арыпп похлопал себя по карманам и посмотрел на завгара.
— Бутыр! Ты сегодня зарплату получил. Отдай Быдзыго двести.
— Ехать пора! — сердито пошевелился Бутыр, уже ненавидевший этих бражников.
— Отдай — поедем!
— Мне самому нужны!
— Отдай, Бутыр! — неожиданно посоветовал Быдзыго.
Удивленный Бутыр посмотрел на скотовода.
— Отдай! — наседал Арыпп. — Зачем тебе ночью деньги?
Недовольный завгар отсчитал требуемую сумму и бросил на ящик. К пачке.
— Поедем! — рявкнул он.. — Сколько можно сосать пиво? Ты у председателя отпросился, а мне завтра на работу!
И вышел.
— Кружки полные! — удивленно крикнул Быдзыго и немедленно стал устранять этот непорядок. Арыпп, даже не подумавший встать, последовал его примеру...
Продавец и покупатель сидели еще долго. Наконец, бак вместо привычного пивного плеска отозвался сиплым гулом
отсырёвшего барабана. Скотовод с недоумением уставился на него, затем поднес емкость к волосатому уху и встряхнул ее.
Бак безмолвствовал.
— В таком случае — езжайте, — разрешил Быдзыго.
И пока Арыпп осмысливал эти слова, скотовод опять мечтал вслух:
— Куплю д-д-дом! — он начал заикаться. — На балконе пиво б-буду смотреть... Коров — н-не х-хочу!..
Некоторое время посидели молча. Потом, не сговариваясь, ухватили сепаратор и потащили к машине. Спотыкались и падали, но доволокли. Бутыр предусмотрительно опустил задний борт и помог поднять сепаратор.
— А как корову погрузим? — спросил он.
— В-вон уступ возле ворот. Т-там только жердь на прясле снять. И к-корова сама зайдет, — объяснил Быдзыго и направился к загону.
— Она в меня влюблена! — визгливо и радостно крикнул Арыпп и поспешил за скотоводом.
Подошли к воротам.
— Д-дело простое! — бубнил Быдзыго. — Только жердь убрать. Эт-то так просто!..
И скотовод повис на прясле.
— Ясно. Ничего сложного! — подтвердил Арыпп и тоже упал на жердь.
Но вдруг он захихикал, как от щекотки, и голосом, свидетельствовавшим о крайнем поглуплении, очень радостно крикнул:
— А вот и она! С отметиной на лбу! Моя Королева! — и издал поцелуйный звук, после чего опять захихикал: — Она меня лизнула! И как метко! Штанину из сапога выдернула. Слышишь, Быдзыго!
Бутыр подогнал машину, вылез и оттолкнул беспомощных счетовода и скотовода, затем снял жердь и загнал животное в кузов. Отъехал метров пять и выскочил. Боялся, что корова выпрыгнет. Пробежал мимо обнимавшихся Быдзыго и Арыппа и, усмехнувшись, поднял борт. Затем оторвал покупателя от продавца и затащил его в кабину.
— Прощай, Быдзыго! — почти рыдая, крикнул Арыпп.
— П-прощай, Ар-рыпп! — старательно выговорил Быдзыго.
Бутыр поехал, прислушиваясь к бормотанию сомлевшего счетовода. Минут через десять увидели идущий навстречу автомобиль.
— КамАЗ! — сказал Бутыр .
— Племянник Быдзыго!— четко прокомментировал Арыпп и, уронив голову на грудь, уснул.
Было уже за полночь, когда они добрались домой...
Арыпп, проснувшийся еще на рассвете и ожидавший, что увидит бивачную обстановку хижины скотовода, не гугог понять, как он оказался в своей постели. Лошадиная мера выпитого пива еще давала о себе знать. Наконец предположил, что дело не обошлось без Бутыра. А дальше вспомнил, что купил корову, удойливее которой не сыщется в обеих Осетиях. Это было хорошо. И даже привез сепаратор. Это тоже радовало...
Но тут он увидел одевавшуюся жену.
— Арсиан! — страдая, позвал он. — Ты еще корову не видела? И сепаратор тоже?
Арсиан, проспавшей возвращение мужа, было стыдно. Поэтому она торопилась выйти.
— Подои ее, — томно советовал Арыпп. — Возьми ведро побольше. И не бойся ее. Не лягается. И в ведро тоже не заступает. Суточный надой — представляешь? — тридцать литров! Все соседские коровы столько не дадут, хоть под пресс их клади!
— Ты хорошее дело сделал, — застенчиво сказала Арсиан и вышла.
В сенях зазвенел подойник. Арыпп блаженно потянулся и смежил веки. Зевнул через ноздри так, что это отдалось в ушах приятным шумом. Покой, нежный, уютный, обволакивал его...
Но вдруг железный грохот упавшего рядом ведра потряс его. Острые звуки разодрали ушные перепонки и оцарапали сердце.
— Что! Что такое! — взвившись марионеткой, вскрикнул Арыпп и увидел бледную Арсиан.
— Там... Там... — бормотала она и тряслась.
— Что там?! — клацнул зубами Арыпп.
— Там... — жена делала плавательные движения, но слов не находила.
— Женщина! Говори! — рявкнул Арыпп и стал одеваться.
— Там... не... корова... — на лице Арсиан был ужас.
— А кто? Тигр, что ли! Верблюд!
Арыпп ринулся из комнаты, в два прыжка перелетел двор, метнулся в хлев и...
И остолбенел. Хвостом к нему стоял крупный бык — сын Королевы! И так удачно, что Арыпп прежде всего увидел его мужские стати, несмотря на которые бык с усердием только что отелившейся коровы лизал звеневшую под сильным языком сталь сепаратора...
АрыппХ коснулся пальцами виска и секунд пять стоял в этой мыслительной позе. Затем уронил руку и засмеялся — болезненно-воровато. И видно было, что это у него пройдет не скоро...
Точно так же смеялся Арчил, когда...
Впрочем, дело было так. В то лето, когда Арчил намучился с канадскими мешками, председатель в самую страду вызвал его к себе и сказал, что он не забыл приключений Арчила с элитной пшеницей, что понимает и то, что Арчил заслуживает не только похвалы, но и поощрения в виде награды. Но это никак нельзя оформить в деньгах, и потому он, председатель, выделяет для самого сильного колхозного шофера — в этом месте председательской речи великан опустил глаза — бесплатную путевку в дом отдыха. Услышав про путевку в разгар страды, Арчил вскинул голову и с сомнением посмотрел на колхозного голову.
— Езжай, езжай! — подбодрил его председатель. — Мы уж тут как-нибудь без тебя. Ты заслужил! Там, брат, воздух и вода!
И Арчил поехал. Дом отдыха был в горах. И потому насчет воздуха он не разобрался, потому что воздух ничем не отличался от того, которым Арчил дышал ежедневно. А вот вода... Воды, действительно, было много. Все четырнадцать дней-это весь срок отдыха — в небе, наверно, дождевальные установки работали. И так как Арчил жил один и его комната находилась в башенке над домом отдыха, то он сидел, как арестованный, и созерцал заштрихованное дождем пространство.
Но последний день выдался такой солнечный, что даже иностранец бы понял, что это надолго. И Арчил решил продлить свой отдых. Ведь отпуск у него был месячный! Но как? Спросил одного, другого. И слышал одно и то же: дело безнадежное! Но тут к нему подъехал этот Быдзыго, тогда еще животновод какого-то колхоза, мечтавший, однако, уже о собственном стаде.
Хотя Быдзыго появился в доме отдыха неделей позже, чем Арчил, он, однако, успел узнать местные нравы с такой основательностью, что это вызывало уважение. Между Арчилом и Быдзыго к тому времени завелась маленькая неприязнь. Причиной тому было предложение Быдзыго Арчилу поменяться местами. Быдзыго из башни Арчила хотел приглядеть пастбища для будущего стада. Но Арчил не огласился. Ему почему-то не понравились вокзальные порядки восьмиместной комнаты, в которой обитал Быдзыго. После этого они начали коситься друг на друга. )
Теперь, увидев затруднения Арчила, жилец перенаселенной комнаты посоветовал ему сходить к директору, женщине мягкого сердца. Она продлит путевку. Такие случаи уже бывали, авторитетно заверил Быдзыго.
Арчил, увидев участие Быдзыго, застыдился. Тот оказался лучше, чем думал Арчил. Великан тут же хотел сунуться в директорский кабинет, но советчик посмотрел на него очень неодобрительно.
— А что? — смутился Арчил.
— Она любит аккуратность, — объяснил Быдзыго. — Надо привести себя в порядок. Особенно же следует побриться и наодеколониться. Она это уважает — одеколон.
Арчил опять смутился. И выгладил свои галифе так, что выступы на них стали похожи на топор мясника. Надраил сапоги, потом придал голенищам гармошечный вид. Побрился и помыл одеколоном лицо. Посмотрелся в зеркало, подумал и остаток — полфлакона — вылил для пущего эффекта на свои щетинистые волосы. Затем оделся, затянул ремень, вправив язычок пряжки на два отверстия дальше, чем обычно. Одернул полы рубахи навыпуск и пошел продлевать отдых.
Секретарша хотела его остановить, но Арчил, который не мог отложить решения дела даже на полдня, прогрохотал мимо нее в кабинет.
— Что угодно? — испуганно подняла голову директор, суетливо прижав к носу платочек.
Арчил стал излагать свою просьбу, удивляясь тому, как быстро — из розового в синее — менялось красивое лицо начальствующей женщины. На ее щеках даже пятна выступили. А ее глаза стали красны, как габаритные огни КамАЗа. Удивило и ее поведение. Она вскочила и без видимого повода попыталась открыть окно.
Это ей не удалось. И тогда она, синяя уже, повернулась к Арчилу и завизжала:
— Во-о-он! Вон отсюда! Чтобы духу вашего тут не было! Боже мой! — И заплакала.
Опешивший Арчил стоял еще секунд десять, пытаясь понять хоть что-нибудь, потом махнул рукой и вышел в приемную в сильном недоумении.
— О, чтоб ваша шерсть осыпалась! — пробормотал он.
И тут на него разгневанной наседкой налетела секретарша.
— Нахал! — взвизгнула она, точно циркулярная пила. — Наглец! Она же не выносит запаха одеколона! Аллергия у нее, понимаешь ты это, медведь!
Арчил понял. Грохоча сапогами, вылетел искать Быдзыго. Но тот предусмотрительно отправился куда-то с экскурсией...
Потом, до прихода автобуса, Арчил ходил по двору. И отдыхающие видели, как великан подносил палец ко лбу, потом опускал руку и хохотал — болезненно и воровато. И сторонились его...
— Это разве корова? — шепотом, оглядываясь на хлев, спрашивала Арсиан.
Смущенный Арыпп посмотрел в пространство и ответил — тоже тихо:
— Это бык, — потом, кивнув на подойник в руке Арсиан, добавил: — А в этом нет никакой нужды. Ты только никому не говори...
Скоро, однако, в селе узнали про покупку Арыппа. И начали похихикивать. А Бутыр еще и усмехался. Как в горах, когда закрывал борт машины...
Колорадские жуки
Арыпп и Бутыр сидели в столовой горняцкого поселка. Почему-то пахло конюшней.
— Этот борщ нехороший, — вдруг проворчал Арыпп, брезгливо отодвигая почти полную тарелку с жидкостью технического цвета, на ржавой поверхности которой плавало несколько анемичных кусочков капусты. — Мой дядя Кец даже пробовать бы не стал эти помои...
А в столовую они попали так.
Какой-то заезжий шахтер рассказал им, что у них в поселковом хозмаге продают сильнодействующее средство против колорадского жука — югославский порошок. Если опылить им картофельные кусты, уверял шахтер, то американские насекомые несколько лет не залетают на участок с картофельными грядками — падают замертво еще на подлете. Порошок, бескорыстно рекламировал шахтер иностранный яд, имеет еще одно несомненное достоинство — он совершенно безвреден для прочих насекомых, в том числе, увлекался шахтер, и для человека.
Арыпп и Бутыр, все вечера и выходные дни июля собиравшие разъевшихся молодых жуков, слушали шахтера заинтересованно. И с того дня забросили это дело. На то у них были веские причины.
Ведь, кроме того, что занятие это было бесполезное, — жирные молодые жуки на другой день снова, неизвестно откуда взявшись, ползали по голым стеблям в поисках листвы, — оно еще и отбивало аппетит настольно, что при одном упоминании о колорадских жуках Арыппа и Бутыра начинало тошнить. Завгар похудел, и заострившиеся черты его лица обрели то беспощадное выражение, которым некогда отличались только деятели инквизиции с приличным стажем. А лицо Арыппа вытянулось, как колонка цифр, так что в счетоводе очень ясно обозначилась сухость, свойственная его бесстрастной профессии.
Оставлен один выход — поехать за чудо-порошком...
Выехади рано утром, намереваясь поспеть ко времени открытия хозяйственного магазина. Так оно и получилось у них: в восемь часов они уже стояли перед окованной железом дверью, на которой висел нахальный, величиной со школьный ранец замок.
Но в восемь продавец не пришел, не было его и в девять, к десяти он тоже не появился, а в одиннадцать какой-то мальчишка наклеил на железо двери бумагу, которой завмаг уведомлял любопытных кратко, но исчерпывающе: «УЕХАЛ НА БАЗУ. БУДУ В 12».
И действительно — ровно в половине первого к магазину подошел приземистый толстяк, красный цвет лица которого мог быть объясним только возней с тяжелыми ящиками на базе, — завмаг. Но он ничего не привез. Зато принес с собой запах жареного лука и шашлыка, который Арыпп и Бутыр, плохо представлявшие место недавнего пребывания труженика торговли, сочли специфическим вазовским запахом, сильно, впрочем, перебиваемым тяжелым пивным духом, тоже принесенным продавцом.
Продавец не скрывал своего любопытства. Он устроил тяжелый живот на прилавке, словно продавать его собирался, и глазами пивного цвета вопросительно уставился на потенциальных покупателей. Те объяснили, что хотят купить югославский порошок, безвредный для остальных насекомых, в том числе и...
Завмаг прервал их и сказал, что югославский порошок вышел, при этом он очень умело показал то редкое выражение сочувствия и ехидной радости, которое так хорошо демонстрируют дежурные медсестры родильного дома, когда сообщают обалделому, но целеустремленному отцу о рождении шестой дочки. Однако, увидев огорчение покупателей, предложил им купить польской олифы.
Покупатели воззрились на него, пытаясь проследить загадочные зигзаги мысли труженика торговли и, не обнаружив никакой связи между польской олифой и югославским порошком, посмотрели друг на друга. И тогда Арыпп предложил Бутыру пообедать.
Когда выходили, толстый продавец воззвал к ним:
— Подождите! Я вам расскажу про другое средство против...
Но расстроенные Арыпп и Бутыр даже не остановились.
1 ак приятели оказались в столовой горняцкого поселка.
— А нот на это, — продолжал Арыпп, подвигая тарелку с котлетой, — а вот на это Кец даже и не взглянул бы...
И счетовод опасливо ткнул вилкой в серое изделие общепитовских кулинаров.
Бутыр, в характере которого появилась покорность в результате безуспешной борьбы с колорадскими жуками, уныло хлебал борщ.
— Кто такой Кец? — вяло спросил он.
— Кец? — вскинул голову Арыпп и бросил вилку. — Ты не знаешь Кеца? И никогда не слыхал про Кеца?
Он удивленно посмотрел на завгара.
— Кец — мой дядя! Он живет в горах! Вот кто такой Кец!
— И что? — с коровьим равнодушием спросил Бутыр.
— А то, что у него бывает самый лучший сыр в ущелье! И из него получаются самые вкусные олибахи в наших горах!
— И что?
— А то, что он даже не притронулся бы к этим отравам общепита, потому что сыры его, величиной с колесо «Москвича», жирны, как курдюк. Ты никогда ничего подобного не видал! — горячо сказал Арыпп и, придвинув стул, зашептал, жарко и интимно, как это умеют лишь самые даровитые сплетницы. — Поверишь ли — отрежешь кусок от такого сыра, положишь на тарелку и через десять минут из его пор выступают масляные слезы. Они округляются, как янтарные бусины. И не хочешь, а — съешь. Потому что нутром чувствуешь — это неповторимо! Но если бы ты видел, какие из этого сыра жена Кеца делает олибахи!
В этом месте своего рассказа Арыпп закатил глаза в знак крайнего умиления, длинно втянул воздух и издал странный, куда-то внутрь направленный звук.
— Представь себе, — еще жарче зашептал он, так что Бутыр вынужден был расстегнуть ворот рубахи, — представь себе олибах с толстой начинкой и тонкой корочкой, только что вынутый из духовки. Под румяной корочкой расплавленный сыр ворчит и дышит, так что верх олибаха даже шевелится, как живой. Пф! Фп! А посредине, где жена Кеца нарочно не защипывает тесто, уже образовалась янтарная лужица — сыр-то наполовину из масла!
Бутыр, собравшийся было ковырнуть котлету, бросил вилку и поднял голову.
— Ты же видел, как это бывает! — продолжал Арыпп.— В одном месте сыр прорвал тонкий край олибаха — и, обгорев на сковороде, распространяет такой сухой и жирный запах, —
Арыпп закрыл глаза и покачал головой, — что ночью в горах в автомобиле из твоего гаража можно проехать к Кецу и не сбиться — фары не нужны!
Завгар, внимательно слушавший счетовода, отодвинул котлету, при этом кадык у него дернулся и исчез под челюстью, но тут же разочарованно сполз обратно.
— А если такой олибах помазать сливочным маслом, от которого корочка станет шелковистой, — ну, ты знаешь, как это бывает! — да подать его к столу вместе с топленым маслом в блюдце! Что еще надо человеку, я тебя спрашиваю?
— Отчего горский сыр такой вкусный? — спросил Бутыр, который таращил глаза, словно его только что разбудили.
— Я же сказал — он наполовину из масла, — авторитетно объяснил Арыпп. — Но, кроме того, в нем, как установили ученые, все известные науке минеральные соли в нужных количествах.
Счетовод помолчал, затем убежденно добавил:
— И неизвестные — тоже!
— А магазинный сыр что? — презрительно, после некоторой паузы, продолжал Арыпп. — Из него такого олибаха не сделаешь. В нем аммофос и нитрофос, апатиты и преципитаты. Впрочем, наш агроном лучше знает, чем он отравляет поля.
— Не скажи, — возразил Бутыр. — Иная хозяйка, как, например, моя Бориан, такие олибахи может испечь, что...
— Это тебе так кажется, — прервал завгара Арыпп. — После того, как ты целый день дышишь испарениями бензина и солярки в своем гараже, ты мог бы эту агрономову отраву ложкой есть и даже похваливать.
— Нет, все-таки, уж если испечет моя Бориан...
— Это тебе только кажется, потому что ты не ел настоящих, как у Кеца, горских олибахов!
Вдруг Арыпп посмотрел на завгара и спросил:
— Послушай, Бутыр, завтра же воскресенье?
— Ну?
— Я не буду больше собирать этих тараканов!
— Жуков, — брезгливо уточнил Бутыр.
— Ноль разницы!
— Американских жуков! — скривил губы Бутыр.
— Тем более! Не прикоснусь больше к этим империалистическим насекомым. Слишком много я их собрал. Не меньше ведра. И теперь...
— Фуй! Ни слова больше! А то меня стошнит. Ни одного слова! — предупредил Бутыр, потом спросил: — Что теперь?
— Не меньше ведра. И теперь я хочу тебя накормить во что бы то ни стало...
Гримаса отвращения исказила лицо Бутыра, и он нервно потрогал горло.
— ... настоящими горскими олибахами! У Кеца! Посмотри, на кого ты стал похож! Будто из жести сделан! Поедем, а? На мотоцикле, на моем? А?
Надо заметить, что Арыпп все-таки купил мотоцикл, прежде продав колхозу быка, сына Королевы, за половинную цену.
— Почему мы не можем поехать к Кецу? Воскресенье — это раз, погода отличная — это два, опять же американские жуки, чтоб у них крылья отсохли, — это три! Поехали!
Завгар колебался.
— Ну же, Бутыр!
— Неудобно как-то...
— Почему неудобно? Кец — мой дядя! Не к чужому едем! Он живет недалеко отсюда. Ему шестьдесят, и он еще ни разу не был в городе. Отчего не поехать!
— Ладно! — сдался Бутыр. — Мне эти насекомые вот где сидят!
И Бутыр ребром ладони попилил поперек горла.
Погода была отменная. Солнце, круглое, как один из сыров Кеца, висело над горами. И подрумяненные его утренними лучами высокие облака были похожи на вытекшую из олибахов сырную начинку, пропитанную маслом. Да и сами лучи, изливаясь в голубую дымку ущелий, тоже напоминали потоки топленого масла.
Мотоцикл — это был «Восход» — бодро кудахтал и легко нес своих пассажиров. Только на подъемах, еще не привычный к горным дорогам, ревел недовольно и начинал чихать в оба глушителя, замедляя ход.
— Еще не совсем обкатан, — объяснял Арыпп. — Это дорога для него экзамен. И сдает его неплохо. А? Бутыр?
— Как отличник! — кричал подобревший Бутыр.
Когда проезжали мимо столовой горняцкого поселка, Бутыр крикнул в ухо Арыппа:
— Они свой борщ, наверно, в бетономешалке готовили!
— А котлета у них точно комок оконной замазки! — засмеялся счетовод. — Кец бы ни за что не пообедал здесь!
Но вдруг, съехав с дороги, счетовод остановил мотоцикл и повернул к завгару встревоженное лицо.
— Послушай, Бутыр, тебе известно, какие сезонные работы сейчас могут быть в горах?
— Нет, — откровенно признался завгар, пытаясь понять внезапный интерес счетовода. — Я родился на равнине и мало смыслю в горах.
— Не стригут ли сейчас овец? — тревожился Арыпп.
— Только баран в июле станет стричь овец! Не сезон!
— А картофель окучивают в эту пору?
— Во время войны окучивали. Сейчас, слава Богу...
— А сено? Косят сено?
— Да ты что, Арыпп! Ты ничего не понимаешь, словно институт окончил! Первый укос уже давно сеном стал. А второй подойдет не раньше, — Бутыр почему-то посмотрел на часы, — не раньше, чем через две недели. Совершенно не сезон!
— Это хорошо, что не сезон. А... что еще может делать хороший хозяин в горах?
— В это время — ничего! — твердо сказал Бутыр.
— Это хорошо, — удовлетворенно проговорил счетовод. — Я тоже не могу придумать ни одной работы.
— Да зачем тебе?
— Видишь ли... — Арыпп посмотрел на Бутыра. — Кец любит... как бы тебе это объяснить... не может без того, чтобы не впрячь гостя в работу, — такая скверная привычка! — пока подойдет обед. С другой стороны, это, может, и хорошо. Нагуляешь лошадиный аппетит, а там пусть Кец отдувается! Но нам-то это зачем! При таком воздухе мы и так...
— Нам это ни к чему! — горячо поддержал его Бутыр. — У меня дома работы — строительный батальон не справится! Во-первых, эта американская напасть...
— Шахтер сказал, что в горах нет колорадского жука, — задумчиво сказал Арыпп. — Значит, нашей заботы у Кеца нет. Хотя, — он повернулся к Бутыру, — привезли же, тем не менее, в поселковый хозмаг югославское средство? А? Нет, шахтеры не врут. Жуков нам не придется собирать. А других дел вроде, скажем, пристраивания еще одной комнаты, или возведения каменной ограды вокруг двора, или ремонта хлева, или еще чего-нибудь в этом роде у Кеца быть не может. Комната лишняя ему ни к чему. Вся семья — он да Ната, его жена. Дети все в городе. А перед оградой Кеца даже современный танк задумается. Хлевы у него крепче бомбоубежищ. Все у Кеца в порядке! И слава Богу! Поехали! Скоро будем У Кеца!
Однако скоро не получилось, потому что длинный и довольно крутой подъем этой части дороги мотоникл брал неуверенно. Он вначале квохтал недовольно, как согнанная с гнезда наседка, и сильно дымил. Потом квохтанье перешло в механическое кудахтанье, которое даже не привычному уху говорило, что сейчас мотор заглохнет.
Но Арыпп вовремя переключил передачу, и машина снова поползла, издавая все звуки, которые бывают в курятнике, когда туда забирается лиса. Однако хватило ее ненадолго. Издав механический всхлип, она стала.
Пассажиры, ожидавшие этого, соскочили.
— Толкай! — велел Арыпп и налег на руль.
Бутыр уперся в грязевый щиток и седло, помогая счетоводу.
— Как ты думаешь, — крикнул Арыпп, не оборачиваясь, — как ты думаешь, если бы мы вдвоем сели на ишака, он внес бы нас на эту гору?
— Мне ишаков жалко, я бы не сел, — ответил Бутыр.
— А если бы, допустим, мы все-таки сели. Поднял бы он нас?
— Конечно. И даже не запыхался бы.
— Вот это-то и странно!
— Что тут странного? Ишаки — звери сильные.
— С ишаком понятно. А вот с мотоциклом... В инструкции ведь ясно сказано — мощность пятнадцать лошадиных сил. Заметь, не ишачьих, а именно лошадиных! Чем же тогда эти лошади занимаются, если нас двоих не могут внести на гору?
— Но это другое дело! — тоном, в котором ясно слышалось техническое превосходство завгара, вскричал Бутыр.
— Что такое лошадиная сила? — вдруг спросил Арыпп.
— Лошадиная сила? Лошадиная сила — это... — начал Бутыр уныло, затем, помолчав, сочувственно сказал: — Ты этого не поймешь. Тут нужно техническое образование, а не только умение держаться за рога мотоцикла.
А закончил совсем неожиданно:
— Я есть хочу. Как лошадь.
— Это от горного воздуха.
— Я все равно хочу есть.
— Скоро будем у Кеца. Хочешь — дам конфету? У меня несколько карамелек.
— Конфет не люблю.
— Как хочешь... — Арыпп остановился, быстро кинул в рот карамельку и снова налег на руль. И пока одолевали вершину, он еще несколько раз, к великой досаде Бутыра, останавливался и ел конфеты...
Результатом одоления этого длинного подъема был голод, кусачая, беспокойная пустота в желудках, с которой Арыпп и Бутыр подкатили к усадьбе Кеца, располагавшейся в дальнем конце неглубокой горной долины. Полутораэтажный дом был сложен из желтоватого, как хороший сыр, камня. Из трубы поднимался вертикальный столб голубого дыма, и он свидетельствовал, что хозяйка занимается чем надо.
Арыпп заглушил мотоцикл во дворе и заорал, увидев появившуюся на веранде женщину:
— Ната, здравствуй! Я очень рад тебя видеть. И Бутыр тоже. Это, Ната, Бутыр!
Вдруг счетовод взвизгнул, будто его пощекотали.
— Ей-богу, Ната, ты очень мудрая женщина, потому что у тебя руки в муке! Я Бутыру так и сказал, что таких олибахов, как у тебя, уже нигде нет!
— Ну что ты, Арыпп! — засмущалась Ната. — Олибахи как олибахи.
— Не скажи, Ната, не скажи!.. А где Кец? Почему не видно Кеца? Здоров ли Кец?
— Где ему быть, — сказала Ната. — Здесь Кец.
— Спит, что ли?
— Ну что ты... В такое время!..
— Где же тогда Кец?
— Кец работает...
— В воскресенье?! Где? Что? Почему?
— Башню ремонтирует...
Арыпп внезапно ссутулился, затем посверлил пальцем в ухе.
— На дорогах, Ната, такая пыль, ей-богу... Что ты сказала, Ната?
— Кец восстанавливает нашу башню. Он сейчас, кажется, между ярусами. Камни таскает на пятый ярус. Иначе бы он уже давно выглянул. Пойдите пока к нему. Он будет очень рад, а я... — Ната посмотрела на свои руки. — А мне надо тесто замесить...
Несколько секунд Арыпп и Бутыр стояли окаменело.
— Вернемся! — наконец испуганно прошептал Бутыр. — Если тут строят башню. Едем!
— Как?
— Развернем мотоцикл и...
— Нельзя. Нехорошо получится. И, кроме того...
— Что?
— У Кеца такая собака... Больше лошади. Она во двор пустит, но обратно — ни за что. Если только Кец не велит.
— Нас же двое! — прошипел Бутыр. — Отобьемся.
— От кого? От Пирата? — Арыпп презрительно посмотрел на завгара. — Он — чтоб ты знал — даже «Жигули» остановил, когда водитель, никого не застав, хотел повернуть обратно.
— Скажешь тоже! — обиделся Бутыр. — Пес остановил «Жигули»!
— Да, — обреченно подтвердил Арыпп. — Прокусил скат — «Жигули» и сели. А ты на мотоцикле хочешь отбиться! Да Пират нам двигатель оторвет! А нас просто сожрет... Ну и влипли!
— А высота башни, между прочим, — взгляд у Бутыра был оценивающий, как у базарного перекупщика, — а высота, между прочим, на менее двадцати метров... Неужели на такую высоту придется камни таскать!
— Судьба! — обреченно проговорил Арыпп. — Пойдем, однако... Чего уж тут...
Втянув головы в плечи, прошли в низкий дверной проем и вступили в первый ярус башни. Над ними, на балках, вправленных в опорные ниши стен, был настлан пол второго яруса. В полу был прорезан люк, к которому вела странная лестница — обрубок бревна толщиной в талию неумеренно питающегося гражданина, с зазубринами вместо ступеней.
Прошли во второй ярус и в противоположном углу увидели точно такую же лестницу, которая вела к такому же люку. Это повторилось еще два раза, после чего счетовод и завгар оказались в самом верхнем, пятом ярусе, где Кец именно в это время кряхтя подтаскивал приличных размеров скальный обломок к зеленой от моха стене.
— Да будут твои дела удачны, Кец! — с деланной бодростью крикнул Арыпп.
— Здравствуйте, дорогие гости! — рявкнул Кец так, что Бутыр попятился и посмотрел на Арыппа.
— Это он оттого, что рядом с рекой живет. Они, возле реки, всегда были крикуны. Из-за шума потока, — объяснил счетовод завгару.
— Вы кстати приехали! — хлестнул опять голос Кеца, все еще возившегося с камнем. — Мне одному не справиться! А кто это с тобой, племянник?
— Это? Это Бутыр.
— Очень хорошо, что Бутыр! Здравствуй, Бутыр!
Кец был похож на Арыппа. И лицом, и складом тела, и жестами. Только решительное выражение, которое, было свойственно лицу счетовода, у Кеца перешло в удалое. Будто Кецу ничего не стоило, захоти он только, свернуть угол башни, сдвинуть гору или схватить убегающего зайца. Вообще сделать что-нибудь немыслимое.
— Здравствуй, Кец! — ответил Бутыр и не удержался от любопытства: — А... зачем это... Зачем нужна башня?
— Башня? — Кец, оторвав взгляд от камня, посмотрел на Бутыра. — Башня нашим предкам нужна была для обороны.
— Нет, ты не понял, Кец, — живо сказал Арыпп. — Бутыр хотел сказать — на кой... То есть зачем она нужна тебе?
— Чай пить, — Кец склонился над камнем.
— Как! — одновременно выдохнули завгар и счетовод.
— С вареньем. Я люблю с вареньем. А Ната не любит — странные это люди — женщины! Здесь, в пятом ярусе, я поставлю самовар и стол. И буду чай пить. Вы очень кстати приехали. — Кец выпрямился. — Тут самое главное — камни занести. А поставить их на место, даже краеугольные, это легче. Вы очень кстати приехали. Они внизу. Камни.
Кец повернулся, показывая, что время дорого.
Арыпп, избегая взгляда Бутыра, поскреб в затылке и направился к люку. Бутыр постоял, подумал, тоскливо глядя на закопченные стены башни, и, вздохнув, поплелся вниз.
Встретились в первом ярусе. Бутыр только что сошел с последней зазубрины лестницы, а Арыпп, красный от натуги, уже тащился навстречу, неся в объятиях камень.
— Сдались мне эти олибахи! — сердито буркнул завгар.
Счетовод, перехватив камень, остановился и сказал:
— Ну откуда я мог знать, что Кец сооружает такой чайный дом! А ты тоже хорош. Не догадался, что сейчас в горах сезон восстановления башен! Эх, ты! И как ты только руководишь техническими специалистами! — И прошел мимо.
Бутыр подобрал скальный обломок цвета халвы, который, по его предположению, был легче остальных камней. Но уже через несколько шагов убедился, что это не так. Камень через пустой живот касался позвоночника.
Озадаченный завгар по пояс влез в люк и, умирая от усталости, свалил груз на пол, перед собой. Затем вполз и покатил его к другой лестнице. Кряхтя, подобрал и осторожно, как эквилибрист, исполняющий в цирке смертельный номер, начал подниматься. Несколько раз ему казалось, что не выдержит и выронит камень, но все же сумел опять влезть в люк и свалить ношу на пол следующего яруса.
Он дышал, как борец после схватки. Сердце грохотало о ребра, заставляя звенеть мелочь в нагрудном кармане. Так что когда Бутыр высунулся из люка перед Кецем, он мог бы в популярной форме рассказать, как умирают от перенапряжения сердца. Кец принял у него камень, и Бутыр почувствовал себя в неоплатном долгу перед ним. Даже подумал, что никогда не рассчитается за эту услугу.
— Зачем такие носишь?! — рявкнул Кец на все ущелье.
— А... что?
— Такие надо вдвоем брать! В нем, внутри, видишь ли, гранитная булыга! Ну ничего! Раз тебе хочется!..
Через два с половиной часа и Бутыр, и Арыпп едва тащились на ослабевших ногах. Они спотыкались, и на поворотах их заносило даже без груза. Ноги дрожали. Походка стала такой, что будь это в городе, даже самый нелюбопытный милиционер отвел бы их куда следует, чтобы выяснить причину зигзагообразной манеры ходить. А муки голода были столь нестерпимы, что Арыпп на глазах у Бутыра оторвал пол-листа лопуха и, к изумлению завгара, съел с лошадиным хрустом.
Они взяли по небольшому камню и снова потащились из яруса в ярус. Свалили груз в общую кучу и присели, не сговариваясь. И стали смотреть, как Кец укладывал очередной камень.
— А... — начал Арыпп и всхлипнул от усталости, но, сглотнув несколько раз, все же промямлил: — А где... это... Пират? Совсем же не видно Пирата!..
— Пират? — Кец выпрямился и печально проговорил: — Погиб Пират! Нет больше Пирата!..
— Неужели! — вскрикнул Арыпп.
— Да... — глаза Кеца повлажнели, и он показал на кувалду в углу. — Она тогда лежала вот тут. Я неосторожно сдвинул ее, и она вместе с камнем полетела вниз. И... можете представить, какой форшмак получился из Пирата. Угораздило же его спать у основания башни!..
Бутыр посмотрел на Арыппа огненным взглядом. «Я же предлагал — дернем отсюда!» — говорил этот взгляд.
— Это был отличный пес! — отворачиваясь от Бутыра, произнес Арыпп и украдкой смахнул слезу радости.
— Я так расстроился, что написал стихи! — крикнул Кец. — Вот!
И он вынул из нагрудного кармана сложенную вчетверо бумагу, развернул ее и поднес сперва к носу Арыппа, потом — Бутыра.
— Действительно — стихи! — Арыпп посмотрел на Бутыра.
— По-моему, — тоже! — согласился тот. — Строчки одинаковой длины!
— Это баллада! — сурово предупредил Кец. — В двух частях!
— Почему — баллада? — поинтересовался Арыпп, которому это слово показалось слишком ученым.
— Если не баллада, тогда — что?
Ни Арыпп, ни Бутыр этого не знали и потому согласились, что написанное — точно баллада.
— Слушайте!— потребовал Кец и, сдерживая рыдания, прочитал:
Убило без вины Собаку нашу с Натой Упавшей со стены . Кувалдою проклятой Ой, орайда, ой... — и посмотрел на потрясенную аудиторию.
— Вторая часть баллады еще не совсем окончена... — всхлипнул Кец. — Но я думаю над ней!
— Как гладко! — сказал Арыпп.
— И хвосты у строчек одинаковые! — удивлялся Бутыр.
— Я мог бы стать поэтом! — крикнул Кец.
— Это было бы нелегко, — усомнился Арыпп. — Где бы ты взял столько собак?
Потом подумал и спросил:
— Но почему ты пишешь, что Нату тоже убило? Или у поэтов так принято?
— Где ты слышал такое? — Кец быстро развернул стихи.
— Вот! — счетовод ткнул грязным пальцем в лист. — «Убило без вины собаку нашу с Натой»...
— Так это... — растерялся Кец. — Так это же... Тут написано... Ты ничего не понимаешь в стихах! Это я пишу, что собака у нас с Натой общая! Ясно?
— Да, теперь ясно.
— А я понял, что это Ната свалилась на собаку... — неуверенно сказал Бутыр.
— Ты тоже не соображаешь в стихах! Кем работаешь?
— Завгаром.
— Это как?
— Он путевки выписывает и автомобили ремонтирует, — объяснил Арыпп.
— Автомобили? — удивился Кец, затем быстро полез куда-то в угол, повозился там и, вынув из хлама транзисторный приемник, сунул его Бутыру.
— Тогда отремонтируй приемник! — велел он.
— Я?!. — изумленно протянул завгар и пролепетал: — Я только автомобили умею... И то не я, а Куку и Арчил...
— Автомобиль же больше, чем приемник! Почему тогда приемник не умеешь?
— Ке-е-ец! — раздался голос Наты. — Ку-у-ушать!
Кец пошевелил носом и сказал:
— Испекла уже... — Затем крикнул: — Пошли!
И видно было, что он недоволен увертливым Бутыром.
Стол накрыли под алычовым деревом.
На деревянном круге лежали три румяных олибаха, верхний из которых, только что вынутый из духовки, еще сладострастно чмокал и вздыхал, шевеля тонкой корочкой. Рядом стоял глиняный кувшин, из которого вытекала коричневая пивная пена. А на желтой льняной скатерти золотыми монетами рассыпались солнечные пятна.
Кец сказал тост. Арыпп и Бутыр торопливо промычали что-то похожее на выражение солидарности с идеей тоста и, чокнувшись глиняными кружками, жадно осушили их. Потом, едва хозяин разрезал олибахи, они вздрагивавшими руками перекинули к себе на тарелки с топленым маслом по паре осьмушек и тут же начали есть. Олибах был горяч, и толстый слой сыра обжигал, как расплавленный металл, но Арыпп и Бутыр глотали огненные куски и шипели, как рассерженные гуси, стонали блаженно и так громко причмокивали, будто стреляли из детских пистолетов.
Желтые шматки сыра плавали в масле, и когда ветерок шевелил листву алычи, желтые лучи ныряли к ним и тоже плавали, наполняя тарелки янтарным сиянием.
Верхний олибах исчез, как по волшебству, средний тоже разобрали быстро, и теперь едоки растаскивали последний, испеченный первым, и потому настолько остывший, что можно было не жуя глотать по целой осьмушке.
Если олибахи убывали, то аппетит увеличивался в обратной пропорции. Это от сыра. Он будто задевал нерв, на котором был привязан аппетит. Нерв дергался и раздражал привязанного зверя, который требовал удовлетворения.
Кец кашлянул. Появилась Ната, и еще три олибаха легли на деревянный круг. Повеселевший Арыпп самолично разрезал их и налил всем пива.
Когда выпили, Кец обмакнул осьмушку в масло и сразу же пропихнул половину в рот. Поморгал глазами и проглотил, потом, уже не моргая, мелко зачмокал, демонстрируя озадаченность, и вдруг рявкнул:
— Ната! -г и когда Ната, вся красная от печного жара, появилась на веранде, опять рявкнул: — Ната! Вкус у твоих олибахов, ей-богу, какой-то!.. Не сыром ли бруцеллезной коровы ты их начинила? Смотри, Ната!
И, обмакнув в масло другую половину, отправил ее в рот.
Арыпп почему-то икнул и сразу ссугулился. Бутыр зашипел, будто обжегся, и из его раскрывшегося рта вывалился только что водворенный туда кусок.
Счетовод поднял голову и, прислушиваясь к внутренним ощущениям, неуверенно проговорил:
— Я, кажется, наелся... — И, посмотрев куда-то в пространство, добавил: — Нет, точно наелся. И теперь не худо бы испить минеральной водицы. Из источника...
— Я тоже, — пошевелился Бутыр, — воды хочу.
И начал вылезать из-за стола.
— Пиво! — крикнул жуя Кец. — Ячменное пиво! Оно разве хуже?
— Пиво везде есть, а источники не везде, — сказал Арыпп и поспешил за Бутыром.
Кец смотрел вслед гостям.
— У тебя нет рвотного камня? — испуганно спросил Арыпп Бутыра.
— Я никогда ничем не болел. Кроме радикулита, — нелогично ответил завгар.
— Так нет рвотного камня? Если есть, то эта коровья болезнь к нам не пристанет.
— Камень от башни проглоти! — зло посоветовал Бутыр и опять заскулил: — Я никогда ничем, кроме радикулита...
Через четверть часа, после безуспешных попыток, гости Кеца стали белей, чем снег на далеких вершинах.
— Я был такой голодный, — дрожащим голосом проговорил Бутыр, — что, по-видимому, нет никакого средства, чтобы... Вот Арчил — тот в таком же положении смог. Он рассказывал мне. А я не могу...
— Я тоже... — Арыпп вытер бледный лоб.
— Я придумал! — хлестнул голос Кеца — он спускался к ним.
— Что? — в один голос пролепетали гости.
— Вторую часть баллады! Вот, слушайте!— знакомая бумага появилась в руках поэта, и он прочитал, заглушая шум потока:
Издох Пират не в срок, Но помним я и Ната Вид порванных кишок И хряск костей Пирата...
Гости повели себя странно — Бутыр громко, с отвращением исторг:
— Уагх! — и скатился в кусты.
— Ой! Уй! — трогая горло, проговорил Арыпп и устремился за Бутыром.
— Ой, орайда, ой! — дочитывал Кец балладу. И удалым и непонимающим был взгляд Кеца...
А что Арчил? А вот что...
В прошлый понедельник вечером, когда Арчил вернулся из гаража, жена Цуциан радостно выбежала ему навстречу и сунула в руку мужа что-то металлическое и гладкое.
Посмотрел Арчил — видит: голая серебряная красавица сидит на серебряном бочонке и старается прикрыть кое-что руками.
— Что это? — вытаращил глаза великан.
— Зажигалка! Тебе!
— Я же не курю! — Арчил старался не смотреть на жену.
— Никто и не заставляет тебя курить. Это — знак внимания, — сказала сияющая Цуциан и посоветовала: — Отведи-ка ей левую ручку. Дерни! Дерни!
— Зачем? — Арчил смущался, но надавил на изящную ручку красавицы.
Та неожиданно вскинула другую ручку и поднесла к носу Арчила струившееся из серебряной трубочки пламя, при этом показала все, что так тщательно скрывала до сих пор.
— Тту!.. — совсем смутился Арчил и пробормотал: — О, чтобы ваша шерсть осыпалась! Не могли сделать по-человечески...
— Это и есть по-человечески, — сказала Цуциан.
Арчил внимательно посмотрел на жену и уже хотел потрогать ей лоб — нет ли температуры, но тут она застрекотала:
— К моему дяде Буцки приехал двоюродный племянник из Франции. И эта зажигалка — подарок француза тебе. Его дед еще до революции перебрался во Францию, да там и остался. Но, умирая, наказал внуку съездить в родную Осетию. Вот он и приехал.
— Молодец! — одобрил французского осетина Арчил.
— Тебе надо поехать к нему, — сказала жена.
— Это еще зачем? — Арчил вскинул голову. — Он, небось, ни одного слова по-советски не знает. Как же я буду с ним разговаривать!
— Пусть это тебя не беспокоит. У Буцки сейчас гостит внук, мальчик. Он в Африке родился. Там его родители что-то делают в посольстве. Так он знает этот иностранный язык, как родной. Через него ты и поговоришь с французом.
— Но о чем?!
— Да мало ли!.. — Цуциан рассердилась. — О международном положении хотя бы!.. Что они голых женщин по телевизору показывают? Пристыди его...
— Не поеду!
Цуциан в ужасе всплеснула руками:
— Опозоримся на всю Францию!
Арчил и сам понял, что неправ. Что, действительно, о нем подумают в Париже, если он даже не навестит родственника жены?
— Ладно! — уступил он. — А теперь дай-ка поужинать.
В среду, отпросившись у Бутыра, поехал в одно из притеречных селений. Дядя Цуциан, Буцки, жил там.
У Буцки дома никого не было, так как день был рабочий. Но гостя Арчил застал. Что это француз, Арчил сразу догадался. У того была прическа, подобную которой Арчил видел в учебнике сына, где детям научно объясняли происхождение человека.
Француз возился у плиты летней кухни во дворе. Увидев Арчила, восторженно ринулся ему навстречу и крикнул:
— Бонжур, мсье!
— Здравствуй, — сказал Арчил и пожал руку иностранца выше локтя, потому что кисть француза была в муке.
— Николя, Николя! — вдруг завопил французский парень.
Арчил догадался, что тот назвал свое имя и сам тоже представился:
— А я Арчил, — удивляясь тому, что он понимает француза и без переводчика.
Но тут появился мальчик, и Арчил сообразил, что именно он, мальчик, и есть Николя, внук Буцки, знающий иностранный язык, как родной.
Между тем француз обрушил на Николя целый поток каких-то круглых, как подшипниковые шарики, слов, которые он выговаривал через нос.
«Простудился», — решил Арчил и подивился хлипкой природе француза. Заболеть насморком в такую жару!
— Он говорит, — сказал Николя, — он говорит, что рад видеть вас и еще он сказал, что его зовут мсье Дзибогка.
«Осетинское имя! — опять удивился Арчил. — Смотри-ка!..»
— А я Арчил, — переведи ему это.
Мальчик перевел, и француз радостно закивал:
— Уи! У и! — после чего простужено сказал какую-то длинную фразу.
Николя стал переводить. Он морщил гладкий лоб, подыскивая в своей памяти осетинские слова. И Арчил, глядя, как тужился Николя, подумал, что этот мальчик знает родной язык, как иностранный.
— Он вас... это... приглашает к столу... — заикался переводчик. — И еще говорит, что он один не может обедать...
— Спасибо. Что за удовольствие одному! Это он правильно... А где он работает? Спроси, Николя!
— Он работает в ресторане. Поваром, — ответил Николя.
— Ну пусть...
Француз кивнул головой, услышав слово «ресторан» и опять выкатил на своего переводчика круглые простуженные слова.
— Он сам готовил обед. По-французски, — объяснил Николя Арчилу. — Сразу не может привыкнуть к осетинским блюдам.
— Зачем привыкать сразу! — длинно растягивая слова, так что все слоги получались ударными, сказал Арчил. — Поживи — привыкнешь. Ко мне приезжай...
Француз согласно закивал головой и потащил Арчила к столу. Жареное мясо — цыплячьи крылышки — еще шипели на сковороде; похожий на солидол соус в фарфоровой тарелке; помидорный салат, политый постным маслом и тонкие, как бумага, ломтики хлеба — все это, хоть и было знакомо Арчилу, все же имело какой-то иностранный вид. Это возбуждало любопытство, и Арчил решил попробовать каждого блюда, что, в общем-то, было не трудно, так как великан успел проголодаться.
Мсье Дзибогка ел с большим удовольствием и требовал того же от гостя. Арчил обгладывал нежные цыплячьи крылышки с тонкими, как спички, костями. Кроме того, ему очень нравился похожий на солидол соус, и он просто макал в него хлеб и ел, как лесоруб.
— Скажи ему, Николя, — велел Арчил мальчику, — скажи, что французы хорошо умеют готовить, что мсье Дзибогка — молодец!..
Николя перевел. Француз радостно встряхнул палеонтологической прической и показал все свои зубы.
— И еще скажи, что я говорю ему спасибо за зажигалку из женщины. Это очень красивая жен... Это очень красивая зажигалка... Скажи ему!..
Мсье Дзибогка выслушал и восторженно закивал.
— Переведи также — это блюдо очень вкусно, — сказал Арчил и, обмакнув хлеб во французский соус, отправил его в рот.
Француз был доволен.
— Но особенно хороши цыплячьи крылышки. Просто тают во рту! Переведи!
— Зто не цыплячьи крылышки, — ответил Николя, и Арчил только тут заметил, что мальчик, знавший иностранный язык, как родной, а родной, как иностранный, почему-то ел один хлеб.
— А что же это тогда? — Арчил уставился на переводчика.
— Это ножки... — Николя морщил гладкий лоб, вспоминая слово.
— Чьи?
— Которые прыгают... — Николя тужился вспомнить.
— Куда прыгают?
— В воду... Я всегда забываю это слово. Дедушка Буцки меня уже ругал. Это которые кричат: ква-ква!
— Утки, что ли?
— Нет. Ква-ква! Вот! — лицо мальчика просветлело: — Лягушки! Ножки лягушек!
— Что ты сказал? — Арчил уронил вилку.
— Ножки лягушек. Французы их едят. Мсье Дзибогка...
Арчил не дослушал, что там мсье Дзибогка... Он схватился за горло и ринулся в огород. Через десять минут вернулся бледный и потный и, не попрощавшись с удивленным мсье Дзибогка, тут же уехал...
Арыпп и Бутыр сидели в столовой горняцкого поселка. Они жадно хлебали жидкий, как эфир, борщ и не сводили плотоядного взгляда со спавших на гороховом пюре котлет.
— Этот борщ не так уж плох, — начал Арыпп.— Его бы и Кец... — и осекся.
— Вы были у Кеца? — спросил знакомый продавец хозмага, сидевший за соседним столом.
Глаза труженика торговли по-прежнему были желтого, пивного цвета, но ни жареным луком, ни шашлыком от него не пахло. Видать, не ездил на базу.
— Да, — ответил Арыпп, ложка которого мелькала с резвостью солнечного зайчика.
— Нехорошую привычку завел этот Кец, — сказал продавец. — Говорит, что коровы у него бруцеллезные. А они у него здоровы, как быки. По-моему, это он от скуки.
— Точно не болеют у него коровы? — Арыпп даже есть бросил, а Бутыр с надеждой смотрел на продавца.
— Мне ущельный ветеринар сказывал — здоровы у Кеца коровы. Но это нехорошая шутка. Я так и скажу Кецу. Что он в самом деле!..
— Черт его принес со стихами! — досадливо сказал Арыпп, поворачиваясь к Бутыру. — Не будь этих мерзких стихов про Пирата, мы бы сейчас не хлебали эту скверную жидкость!..
Продавец, нехотя евший после вчерашней поездки на базу, подсел к столу Арыппа и Бутыра и, нагнув голову, прошептал:
— Ну что вы вчера поспешили! Я так хотел вам рассказать про самое надежное средство, как уберечь картофель. Его шахтеры придумали. Оно убивает не только колорадских жуков, но даже крыс. Меня один шахтер научил.
— А что это за средство? — Арыпп сунул в рот полную ложку.
Бутыр тревожно поднял голову.
— Это просто замечательное средство и дешевое. Я вам скажу, что нету лучшего средства, чем это.
— Расскажи! — жуя, сказал Арыпп.
— Оно приготавливается из самих жуков, — продавец подвинул стул еще ближе и, не замечая тревоги, мгновенно появившейся в глазах слушателей, продолжал: — Для этого собираешь полное ведро — а то и два — молодых, самых жирных жуков...
Бутыр бросил ложку и побледнел, Арыпп испуганно отодвинул стул, преграждавший путь к двери.
— Потом закрываешь стеклом и выставляешь ведро, полное самых жирных жуков, на солнцепек...
Бутыр зарычал и, в дикой ярости выплеснув остатки борща в лицо продавцу, устремился к выходу. Арыпп вскочил и, такой же бледный, как при слушании второй части кецевой баллады, бешено потряс кулаком перед мокрым лицом таращившего глаза продавца и ринулся вслед за Бутыром, почему-то не в принятом порядке выкрикивая гласные буквы алфавита.
Ничего не понимавший продавец обалдело смотрел на дверь, задумчиво размазывая по толстому лицу борщ местных кулинаров...
Латинский язык
Хлеба подходили, и председатель готовился к сильному урожаю. Обычно в эту пору он становился суетлив и совершал странные поступки. Так было и на этот раз.
За две недели до уборочной колхозный голова собрал трактористов, комбайнеров, работников гаража, агрономную и другие службы вплоть до бухгалтерии и, внимательно оглядев притихших специалистов, выступил перед ними с речью.
Он почему-то начал с международного положения. Квалифицированно обрисовал хрупкость современного мира, обвиняя в этом американский империализм. Затем, когда тема захватила аудиторию, председатель неожиданно перешел к вопросу о диспансеризации всех специалистов хозяйства — ввиду предстоящей страды, которая должна пройти без единого сбоя. Не в пример прошлогодней, — здесь колхозный руководитель повернул голову и остановил осудительный взгляд на агрономе. Тогда, злопамятно продолжал оратор, не спуская глаз с агронома, тогда кое-кто из самых нужных специалистов поступил совершенно безнравственно. Заболел, видите ли, какой-то якобы нервной болезнью. Как вот сейчас механик гаража Арчил, так что даже не постеснялся взять бюллетень. В этом месте председательской речи агроном опустил повинную голову и показал оратору розовую плешь. А между тем, напирал колхозный голова дальше, нисколько не смущенный таким приемом агронома, именно в это время многие видели заболевшего спеца на лугу возле леса. И не просто так, а с женой под рукуГ.
— Ну и что? — проскрежетал колхозный монтер, любивший срезать председателя. — Человек же... это... заболел!.. Ффф!..
— Заболел?!. — председатель гневно бросил какие-то бумаги на стол. — Тебе-то откуда известно, заболел тот человек или нет!
— Как же! — волновался Писи, по-волчьи поворачиваясь к собранию. — Как же!.. Ффф!.. Не сам ли председатель сказал, что тот специалист... это... был с женой под руку!.. Кто же... это... кроме нервнобольного...
Монтеру не дали договорить — председатель просто прервал его, боясь подвоха.
— В общем — так! — распорядился он. — Приказываю — до уборочной всем специалистам пройти диспансеризацию, чтобы страда прошла без единого сбоя, о чем я уже договорился в районной поликлинике.
Потом сердито — я, мол, вас знаю! — посмотрел на. спецов и добавил:
— В поликлинику пойдете не как на футбол, а согласно графику. График у секретарши! Все!..
— Что такое нервы? — спрашивал Бутыр у Арыппа утром следующего дня, когда они вдвоем, согласно председательскому графику, шли в районную поликлинику.
Ослепительно, как рефлектор окулиста, сияло в небе июньское солнце. И стремительно, как у лихорадочного больного, поднималась температура воздуха. А на голубой небесной клеенке ватными тампонами белели редкие облака. В придорожной траве вспыхивали капли росы и щетинились острыми, как медицинские иглы, лучами, которые мягко кололи глаза. Хирургически чистый воздух благоухал лекарственной валерианой...
— Нервы, говоришь? — Арыпп вскинул голову, как лошадь, отгоняющая мух. — Нервы — это вроде проводов. Ты же видел электрическую схему автомобиля?
— Спрашиваешь!..
— Так нервы — это электрическая схема человека!
— А как они могут болеть?
— Хм... — Арыпп глянул на Бутыра. — Они же не стальные! Вот скажи, — голос счетовода изменился, — вот скажи — случается обгореть или протереться проводу в автомобиле?
— Сколько раз! Особенно — если шофер балда.
— Ну и с нервами так же. И тогда они болят.
— А как? — допытывался Бутыр. — Вроде ушиба?
— Нет. Там, считай, ничего не болит.
— А как же узнают, что нервы все-таки болят?
— По поступкам человека. Вот, например, скажи нервному больному: «Поешь, пожалуйста, горячего олибаха», даже голодному, даже самым вежливым голосом, и он это примет за смертельную обиду. Неизвестно даже, что он с тобой сделает. Потому что такие слова для него, что соль на рану.
— Я все же не могу понять, как это может быть, — сознался Бутыр.
— Ученые подсчитали, — прервал счетовод завгара, — что половина человечества — нервные. Время такое!
— Нет, это трудно понять все же — болят нервы, а человеку не больно, — сказал Бутыр и задумчиво поскреб в затылке. — Как это может быть?..
В регистратуре о них знали и даже ждали их. Председатель позаботился, так что Арыппу и Бутыру сразу же выдали похожие на амбарные книги амбулаторные карточки с их фамилиями на обложках и велели идти в кабинеты. И почему-то следовало начинать с невропатолога.
Однако на двери этого врача висела бумажка, из которой явствовало, что тот «уехал по вызовам» и что будет не раньше 12. А было только 9.
И тут Арыпп показал свою обычную предприимчивость.
— Пойдем, — сказал он Бутыру, — позавтракаем в столовой. Утром я ничего не ел.
— Я тоже ничего не ел, но я не хочу. В столовой не хочу, — поморщился завгар.
— Тогда пойдем к сестре Арсиан. Она тут недалеко живет. Думаю, будут олибахи.
— Нельзя, Арыпп. Видишь — тут у них очередь. Вон их сколько, с нервами!..
— А ведь правда... — согласился Арыпп.
Больных действительно было много — не менее двадцати человек дожидалось врача. И они уже определили, кто за кем стоит. И это давало каждому из них повод смотреть с нескрываемой ревностью на того, кто оказался впереди, и снисходительно разговаривать со стоящим сзади.
Арыпп не захотел играть двойную роль и потому громко объявил, что они с Бутыром никакие не больные, что они колхозные специалисты, что у них плановая диспансеризация и потому они пройдут к врачу вне очереди. И разгладил усы.
Никто ничего не сказал, но на них после этого стали смотреть почти враждебно. Добившись такого эффекта, счетовод присел и стал осматриваться. Вскоре его взгляд остановился на сухонькой, как перележавшая вобла, старушке в платье из темной зонтичной ткани, под которой отчетливо угадывались ее весьма древние стати, напоминавшие обилием прямых и острых углов каркас испорченного зонтика.
— Здравствуй, Чка! — весело гаркнул Арыпп.
Старуха — это была теща колхозного монтера Писи — вздрогнула от крика и уронила руки на кирзовую сумку на коленях, наполненную какими-то бумагами.
— Здравствуй. А кто ты? — она вглядывалась в Арыппа.
— Эх ты, Чка! Не узнаешь односельчан! А ведь я Арыпп, сын Дзыбырта. А это Бутыр! Посмотри на него — его отца звали Хамбо!
— Стара стала, — пробурчала теща монтера. — Как узнать в мои восемьдесят лет! Да и времена нынче такие — сын не похож на отца... Достойные были ваши родители...
У Чка было сморщенное, как высохший сычуг, лицо. Морщины на нем были такие мелкие и так странно располагались на ее дряблых щеках, что это освежало в памяти школьный физический опыт с железными опилками в магнитном поле. Но, несмотря на это, лицо у Чка было живое и даже сердитое. Тускло, как сосульки в пасмурный день, блестели ввалившиеся глаза.
— А что это за бумаги? — опять гаркнул Арыпп. — Письма, что ли? Или квитанции? Отчего их так много? Целая сумка! Ну, Чка!
Старуха прижала сумку к животу.
— Какие письма! Какие квитанции! Это рецепты... — буркнула Чка и, взяв стоявшую рядом на полу бутылку нарзана, отхлебнула из нее и пробормотала: — Жара, испечься можно...
Затем, вернув бутылку на место, поднесла к носу какую-то бумажку. Но, видимо, то ли из-за слабого зрения, то ли по другой причине, толку от этого было мало, потому что старуха тут же отодвинула бумажку на расстояние вытянутой руки.
Однако и этот маневр не удовлетворил сердитую Чка.
— У этих врачей такой почерк! — недовольно прошамкала она и сурово посмотрела на Арыппа и Бутыра, словно это они были виноваты в плохом почерке врачей. — В воробьиных следах и то больше сходства с буквами! В ликбезе у нас другие буквы были, а эти будто вязальной спицей вязаны!..
— Правильно! — жизнерадостно, на весь коридор, гаркнул Арыпп, так что кое-кто из пациентов невропатолога поморщился. — Они, в ликбезе, были советские буквы, а врачи пишут латинскими!
Старуха подозрительно посмотрела на Арыппа.
— Почему латинскими? Мало им, что ли, советских!
— Латинскими почему? — Арыпп задумался, потом требовательно посмотрел на Бутыра.
— Ты же в больнице лежал, — сказал он. — Почему это латинскими? По-латыни, то есть, почему?
— Чтобы люди быстрее вылечивались. — Бутыр выпрямился и посмотрел на Арыппа. — Латинский язык, можно сказать, лечебный. Вот, к примеру, выпишут человеку рыбий жир осетинскими словами или русскими? Что получится? А то, что любой дурак сразу сообразит, что это за гадость. И какой олух после этого пойдет в аптеку брать такую отраву? А напишут по-латыни и — ничего... Не страшно, потому что никто не знает, что там замыслили врачи.
— Но почему таким плохим почерком? — возмущалась Чка.
— Тоже поэтому. Чтобы не прочитал даже знающий латынь!..
— А я вот хочу знать, потому что мне надо рецепты найти.
— Но это же латынь, Чка! Не узнаешь никогда. Особенно с твоим зрением, — успокоил ее завгар и, закинув ногу на другую, стал смотреть на муки старой односельчанки, обуреваемой страстным желанием проникнуть в латинскую тайну рецепта, написанного самым скверным почерком.
— Дай-ка сюда! — вдруг сказал Арыпп и, выхватив рецепт из сухой, как куриная лапка, руки Чка, склонил над ним голову.
С минуту он шевелил усами, потом почесал в затылке и захлопал глазами.
— Мтцы... — счетовод издал звук, будто досасывал леденец.
— Не почерк, а паутина на струнах. Но умный человек разберется, если знать, какое лекарство надо искать. На какое лекарсггво твой рецепт, Чка?
Старуха недоверчиво посмотрела на счетовода.
— Мне надо два рецепта найти... — буркнула она и, взяв бутылку нарзана с двумя дерущимися турами на этикетке, отпила глоток. — Эти рецепты были отдельно, да внучка все смешала...
— А на какие лекарства, Чка?
— На алупент и цимицифугу... Но теперь разве найдешь!..
— Не беспокойся, я знаю, как найти. — сказал Арыпп и, повернув вдохновенное лицо к Бутыру, тут же распорядился:
— Ну-ка, пересядем к старой! Поможем!
— Но я не знаю латыни! — запротестовал Бутыр.
— А зачем тебе знать? — Арыпп с недоумением посмотрел на завгара. — Я тоже не знаю, но умный человек разберется в рецепте, как бы ни хитрили врачи. Ты вот возьми одну половину этой... — Арыпп заглянул в кирзовую сумку, потом удивленно посмотрел на Чка, — ... ну, старая, нагребла ты, однако. На твоих рецептах котел пива можно сварить!... — И снова повернулся к Бутыру : — А я возьму вторую половину. Мы живо найдем, которые... Как ты сказала, Чка?
— Я сказала — алупент и цимицифуга...
— Вот именно! Найдем которые с алупентом и цимицифугой!
— Но как? — завгар ничего не понимал.
— Сейчас узнаешь. Давай пересядь! — бодро распоряжался Арыпп. — Вот так...
Старуха, положив руки на кирзовую сумку, с интересом поглядывала то на Арыппа, то на Бутыра.
— Не знаешь латинских букв — и не надо! — начал Арыпп. — Я вот немецкий учил в пятом классе. Учительница, если ты помнишь, у нас была Сильфида Петкаевна...
— Сильфида Петкаевна? — Бутыр оторвался от груды рецептов и посмотрел на Арыппа. — Я не помню никакой Сильфиды Петкаевны!..
— Откуда тебе и помнить! Ты тогда в четвертый класс ходил. А я ее хорошо помню. Сильфида Петкаевна была...
— А все-таки, как мы отыщем эти рецепты? — недоумевал Бутыр. — Вон их сколько. До вечера не переберешь! А я совершенно не знаю латыни...
— Я же сказал — и не надо знать! Обойдемся! Вот послушай... В немецком языке те же латинские буквы, — Арыпп начал открывать свой замысел. — А все немецкие буквы похожи на наши, только читаются не так. Так ты. будешь читать латинские слова советскими буквами. Вот, к примеру, этот... Как ты сказала, Чка?
— Алупент.
— Вот, к примеру, этот самый алупент, если его прочесть советскими буквами, будет-али... алирепт. Ну, «лы» немножко должно отличаться, но у этих врачей с таким почерком — едва ли...
— А другое лекарство?
— Другое?.. Как ты сказала, Чка?
— Я сказала — алупент и цимицифуга!
— Вот именно — цимицифуга! А что нам цимицифуга! То же самое. Цимицифуга, если ее прочесть по-советски, будет... — Арыпп возвел глаза к потолку, — ... будет ... сити... си... фига... Да — ситисифига!.. Или нет... — Арыпп опустил голову, заморгал и почесал в затылке. — Э, черт, это потруднее, потому что… Будет... сити... Будет — ситисифида! Да — точно! Или как ситисифида!
— Вубщем, так! — строго сказал он, глядя на Бутыра, — увидишД что-нибудь подобное, переправляй сюда. Уж я разберусь, Ди повернулся к Чка.
— Ну-ка, старая, хорошо ли выпотрошила свою сумку? Ничего не\оставляй! — потребовал он.
— Ищи теперь! — велел он Бутыру. — Значит так — алирепт и ситисифига. То есть, я хотел сказать, не ситисифига, а ситисифида. Советскими буквами. Различия будут ничтожны!..
Старуха крутила маленькой головой, поглядывая то на счетовода, то на завгара; нервные больные кривили губы, что можно было истолковать как улыбку, снисходительную или презрительную.
А солнце уже заглядывало в окна коридора, упирая свои мартеново жаркие лучи в спины колхозных специалистов и старой тещи монтера. Коридор поликлиники накалялся и гудел, как потревоженный улей. По-хозяйски сновали больные со стажем. На острых каблучках пробегали со стрекотом пишущей машинки тоненькие медицинские сестры с какими-то бумагами. Взволнованно и нерешительно проходили пациенты, впервые попавшие в поликлинику, и с почтением, какое увидишь только в музее, останавливались перед каждой дверью, взирая на таблички с распорядком работы врачей.
Бутыр таращил глаза, изучая рецепт, хмурил брови и шевелил губами. Потом, пощипав ус, нерешительно клал бумажку в кирзовое чрево сумки. Арыпп читал уверенно и время от времени произносил загадочные слова: «Раравечини, охупоп, зизтас».
— Нет, не то... — бормотал он и небрежно отбрасывал рецепт, который теща монтера подхватывала и бережно опускала в сумку. — Так не найдешь, — жаловался счетовод. — И рецептов воз и пишут — черт не прочтет. . .
Чка за неимением другого дела поругивала врачей, отказавшихся от советских букв. И освежалась нарзаном. А время между тем шло. Уже солнечные пятна отползли от противоположной стены и теперь, словно огненные петухи на насесте, замерли на папахе Арыппа, на потной шее Бутыра и на задрапированной зонтичной тканью арматуре тощих плеч Чка.
— Уфф, как душно! — через час пробормотал Бутыр.
— Все-таки, — Арыпп тоже пошевелился, — все-таки, если бы я учил немецкий язык хотя бы до седьмого класса...
— А почему не учил? — спросил Бутыр.
— Сик-вал-оп... — пробормотал Арыпп. — Ну и слово! Вдвоем надо выговаривать! А надо — ситисифида. Почему не учил, говоришь?.. — Арыпп взял новый рецепт. — А потому, что Сильфида Петкаевна вышла замуж за какого-то офицера и бросила нас. Прехорошенькая была эта Сильфида. Даже мы, дети, понимали это. И кто только к ней не подъезжал! Но все без успеха. А офицер опытный был. Он грозился застрелиться, чем и напугал до смерти Сильфиду Петкаевну. Поэтому наша Сильфида и уехала с ним.
— И моя дочь могла выйти за офицера! — обиженно проговорила Чка. — Как эта Сильфида. Если бы не Писи...
После этого она долго ругала колхозного монтера, который был настолько нехорош, что даже никогда не мечтал стать офицером. Чка ругала и себя — за то, что на нее во время сватовства монтера нашло затмение, из-за чего она плохо распорядилась судьбой дочери, на которой должен был жениться офицер.
— Писи — лучший монтер района! — почему-то раздраженно сказал Бутыр и помассировал затылок.
— А от чего они, эти лекарства, Чка?
— Разве Писи мужчина! — теща монтера все еще цеплялась за эту болезненную для нее тему.
— А лекарства от чего? — не отставал Арыпп.
— Лекарства? — старуху словно разбудили. — Алупент от сердца.
— А цимицифуга?
— А цимицифуга тоже от сердца.
— И давно болит сердце у тебя? — поинтересовался счетовод, углубляясь в рецепт.
— Кто сказал, что у меня сердце болит? — насторожилась Чка.
Арыпп оторвался от разгадки очередной латинской шифровки и удивленно посмотрел на тещу монтера.
— Сама же говоришь, что алупент от сердца! И цимицифуга от сердца.
— Ну и что? Я ими селезенку лечу.
Теперь и Бутыр посмотрел на нее.
— Врачи неправильно лечат — сама убедилась! — сердито пояснила она. — Врачи же только пишут! Да еще, оказывается, по-латыни!.. Где уж тут лечить!
Нервные больные единомышленно закивали головами.
— А что тут писать! — вдохновилась уловившая эту поддержку Чка. — Сперва выстукай человека, расспроси, потом приложи ухо к больному месту, как раньше делали. А они сразу\шсать!.. Ты вылечи. А потом пиши — вылечил! Или — не выАчил. И все! А они только пишут. Куда ни пойдешь — везде писатели сидят. У нас в здравпункте пишут. В сельсовете пишут. На почте — опять же пишут. Понесла к сапожнику сапогш. А он вместо того, чтобы латку поставить, писать стал! Разве так лечат?..
— Сит-ча-топ-ут... — пробормотал Бутыр, затем расстегнул верхние пугбрицы на вороте рубахи и посмотрел на Чка.
— Смотри, старая, — предупредил Арыпп, — услышат твою критику — перестанут лечить тебя!
— А я сама себя вылечу. Я только за рецептами прихожу сюда. Уже пятнадцать лет.
— Неужели? — Арыпп вытаращил глаза. — А как это?
— А просто. Если знать, что на болезнь надо идти с двух сторон. Прими что-нибудь от горла и горчичники на предплечье поставь. Болезнь сердца исчезнет, как будто ее и не было никогда! Врачам до этого ни за что не дойти, потому что они пишут... А я дошла. Своим разумом дошла.
— И всегда помогает?
— Всегда! Еще не было случая, чтобы...
— При любой болезни?
— При любой, только надо точно определить две ее стороны...
— А как, в таком случае, надо лечить радикулит? — Бутыр поднял голову и захлопал воспаленными глазами.
— Если на болезнь идти с двух сторон, то надо сделать клизму и от почек что-нибудь принять, — заявила Чка.
Бутыр вздохнул, покрутил головой и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Жарко здесь. И тесно. И коридор гремит, как пустой самосвал на неровной дороге. Как так можно? — и он с ненавистью посмотрел на больных.
— И чего тут только нет, Чка! — Арыпп встряхнул отяжелевшей головой. — Во рту надо иметь не язык, а целый оркестр, чтобы выговорить такие слова. А если выпить такое лекарство? А, Чка? Что будет? Пахи... пахикарпин, например? Латинскими буквами?
— Это роды облегчает.
— Хм... — запнулся Арыпп. — А тогда на кой... — удивился было он, но вдруг радостно гаркнул: — Вот оно, твое лекарство!
Счетовод победно помахал рецептом, затем торжественно поднес его к глазам и прочитал:
— Алирепт — советскими буквами! А латинскими — алупент, чтобы им черти кормились! Буква в букву! — И, вытирая пот, радостно проговорил: — Вот свинство-то! Рецепт был последним в куче!
— И я тоже перебрал всю кучу, — устало сказал Бутыр и, недоумевая, прибавил: — Алупента, само собой, я не мог найти, потому что он был в твоей куче. Но почему я не обнаружил Сильфиды? Проморгал, что ли?
— Какой Сильфиды? — у Арыппа вытянулось Аицо. — Сильфида — это учительница. А ситисифига, то есть я хотел сказать, ситисифида — это лекарство советским буквами. Как можно путать учительницу с сердечным средством!
Бутыр взял двумя пальцами грудь рубахи, повентилировал туловище и неуверенно сказал:
— У меня вроде голова болит... Будто я угорел...
Чка отхлебнула нарзана, погоняла воду во рту и, проглотив, велела:
— Ищите! — и сердито вытряхнула на колени Бутыра кучу уже просмотренных рецептов, оставшуюся часть сунув Арыппу вместе с сумкой. — Надо найти!
— Скоро одиннадцать, — уныло сказал Бутыр, массируя покрасневшие глаза, которые издавали квакание молодых лягушек. Затем, уронив руки, повернулся к Арыппу. — Так учительница — это кто?
— Сильфида Петкаевна!
Бутыр пожевал сухими губами, покорно взял рецепт и уставился на врачебные загогулины. А в коридоре стало еще шумнее.
— Ну ты тоже, Чка, ей-богу, — через полчаса, уже без прежнего уважения к односельчанке, проворчал Арыпп. — Набрала воз рецептов!
— А что делать! — вскинулась старуха. — Кто будет лечить, если они все пишут? Кто — я тебя спрашиваю!
— Мне не известно.
— А мне известно — я сама! Вот у меня заболел этот растяпа... Писи! Зять! — презрительно уточнила она. — Так кто его вылечит? Особенно, если он и слышать не хочет о врачах!
— Писи разве болен? — удивился Арыпп. — Вчера только видел, чинил розетку в кабинете председателя.
— Он болен, хотя и чинит розетки! — крикнула Чка. — Полтора года женат, а детей нет. Разве этот олух не болен?
— Громко говоришь, Чка! — крикнул Бутыр и, посверлив в ухе, почему-то добавил: — Писи — латинский офицер...
— Но, может быть, — Арыпп повернулся к Чка, — но, может быть, не Писи, а твоя дочь виновата?
— Моя дочь? — Чка сверкнула холодными глазами. — Моя дочь? Этого не может быть, потому что мои дочери от одного взгляда своих мужей могут родить! Вот что! Если, конечно, супруг мужчина, а не монтер. Если от него пахнет мужским духом, а ме дождевой водицей!
— Неужели ты можешь вылечить такое? — изумился счетовод. — А как? Как ты это сделаешь?
— Это? — костлявое лицо Чка выразило презрение. — Очень легко. Если на болезнь идти с двух сторон. Поставлю ему горчичники на низ живота и еще клизму. Будет здоров за неделю! И потом родит!
— Писи вчера розетку лечил... — неожиданно сообщил Бутыр и, отбросив рецепт, положил руку на темя, и затем добавил:
— И никакой тут Петкаевны нет! — после чего расстегнул пуговицы на рубахе, демонстрируя худые ключицы и волосатую грудь.
— При чем тут Петкаевна? — Арыпп внимательно посмотрел на Бутыра.
— Ты же сам сказал, что Сильфида советскими буквами — Петкаевна! — злобно сверкнув глазами, сказал Бутыр.
Теперь и Арыпп расстегнул ворот рубахи.
— Так это же учительница! — крикнул он, волнуясь. — Она — как не запомнить! — Сильфида! Уфф, до чего жарко в этой душегубке! Африка какая-то, а не поликлиника! — вздохнул он и, посмотрев на Бутыра, сказал по-учительски терпеливо: — А нам надо — ситисфига, то есть не ситсифига вовсе, а ситисифида.
— Я искал! — отсутствующим голосом упорствовал Бутыр.
— Нету такого лекарства...
— Как ты не поймешь, — возмущенный тупостью Бутыра, начал сердиться Арыпп, — ситисифига, то есть, я хотел сказать, ситисифида, советскими буквами никак не может быть Петкаевна!
— А немецкими?
— Немецкими может! Потому что... Нет! Немецкими тоже не может! Запутал ты меня, черт! Немецкими может быть только Сильфида Петкаевна! Или тоже нет?.. Погоди-ка...
Арыпп снял папаху, взъерошил волосы и остановил безумный взгляд на Бутыре. Потом встал и распахнул окно.
— На ней офицер. женился! — покраснев, крикнул он со злостью и туг же закрыл окно. — Разве офицер может жениться на лекарстве!
Чка вспомнила свою обиду и сказала:
— И на моей дочери мог жениться офицер! А подвернулся монтер! О, Господи!
В это время врач в сопровождении медсестры, стрекотавшей каблучками, прошел в свой кабинет. Больные сгоспешили выстроиться в очередь.
— У меня в голове будто мухи, — прислушиваясь к чему-то, пролепетал Бутыр. Так и жужжат... И бьются о череп изнутри.
— А мне нехорошо вдоль тела, — пожаловался в свою очередь Арыпп. — И поперек — тоже... Так, как будто бы...
— Надо цимицифуду найти! — требовательно напомнила Чка.
— Не кричи, ведьма! — вдруг зарычал Бутыр и сверкнул глазами. — У меня ухо!..
Арыпп посмотрел на друга и неожиданно сказал:
— Послушай — к черту рецепты и диспансеризацию! Тут околеть недолго. Пойдем-ка к сестре нашей Арсиан. Поедим горячих олибахов!
— Отстань со своими олибахами! — взвизгнул Бутыр. — Отойди, иначе я за себя не ручаюсь! Все от меня отстаньте!
Он вскочил и движением хоккейного судьи вбросил смятый ком рецептов в кирзовую сумку Чка.
— Что ты разорался?! — Арыпп тоже вскочил и помахал перед носом Бутыра бумагами. — Кто тебе виноват, что не знаешь латыни!
Они стояли друг против друга, как туры на нарзанной этикетке. И неизвестно, что произошло бы, если бы не Чка.
— Это у них нервы! — молодо крикнула она. — У них нервы болят! А говорили — здоровы. Это они очередь хотели обойти!
Арыпп и Бутыр откачнулись друг от друга.
— Я пойду к врачу! — решительно отрезал Бутыр и начал застегивать пуговицы на рубахе. — Который у них врач?
— И я пойду с тобой! — Арыпп качнулся в сторону двери невропатолога.
Но Чка поймала его за рукав.
— Нельзя! Вы тут не одни! — крикнула она дребезжащим голосом.
— Да ведь Бутыр болен! — вырывался Арыпп, взывая к очереди.
— А вы займите очередь! — Чка выпустила Арыппа и встала, загораживая собой дверь. — Много вас таких!
Арыпп потрогал свои виски и сказал Бутыру ласково:
— Пойдем на воздух...
— Я V врачу желаю! — ответил тот. — У меня в голове...
— Нельзя... Ну нельзя, — совершенно мягко сказал Арыпп. — Сам видишь, только здоровым можно к врачу, а у тебя — нервы... Завтра придем. Отдохнем и придем... Пошли, пошли... Ну их... — М заботливо начал подталкивать друга к выходу...
А с Арчилом произошло следующее.
Как-то принесли телеграмму. Удивленный и испуганный механик развернул ее и прочитал:
«тридцатого июня моя свадьба жду тчк амбако»
Амбако был двоюродный брат Арчила, живший в Душанбе. Лет пятнадцать назад врачи обнаружили у него какую-то странную болезнь, которую надо было лечить теплом. И прописали Амбако ватные штаны — круглый год. Амбако сообразил, что ему не повредит, если он будет держать в тепле не только то, что скрывают штанами, но и остальное тело. И переехал в Среднюю Азию, да там и застрял.
И теперь колхозный механик был ошарашен. Ведь Амбако был женат. И давно. Больше двадцати лет, прикинул Арчил. И жил душа в душу со своей половиной. Так какая же могла быть свадьба?.. А, может, подумал механик, Уарзета, жена Амбако, того... Может, умерла? Нет, отменного здоровья была женщина и, кроме того, Амбако бы непременно сообщил об этом... Тогда в чем же дело?..
И тут Арчил рассудил так: ведь Амбако живет в Средней Азии, а там, Арчил ведь слышал от кого-то, бывают случаи, когда мужчины отваживаются на двоеженство. Арчил вспомнил и то, что Амбако, несмотря на застенчивость, всегда был женский угодник и ему сходило с рук то, за что другой непременно бы поплатился боками или даже головой. Следовательно, пришел к заключению Арчил, Амбако мог действительно жениться второй раз и даже бросить достойную Уарзету.
Механик обеспокоился и решил уберечь Амбако от пагубного шага. И пошел к Бутыру, непосредственному начальнику, которому объявил с убитым видом, что Амбако сильно нуждается в его, Арчила, помощи. И в доказательство положил на обшарпанный стол завгара телеграмму.
Бутыр прочитал ее и так квалифицированно развил мысль о болезни Амбако, что даже сумел посмотреть на телеграмму, как на симптом этой болезни, чем еще больше обеспокоил Арчила. И, несмотря на подходившую страду, предложил механику взять недельный неоплачиваемый отпуск.
— Самолетом туда и обратно вместе с хлопотами по опасению Амбако — семи дней вполне достаточно, — сосчитал Бутыр.
— Я поездом, — сказал Арчил. — Самолетом не желаю.
— Как хочешь, — Бутыр строго, снизу вверх, посмотрел на своего механика. — Страда на носу! Чтобы ты через семь дней...
— Буду! Железно! — горячо заверил Арчил. — Страда же!..
Арчил бы, конечно, полетел, но... Арчил боялся летать. И потому предпочитал самолету поезд. Там дзже спи, только свою станцию не прозевай!..
И он, изучив карту Кавказа и Средней Азии, поехал. Поезд доставил его в Баку. Оттуда он на пароме переправился в Красноводск, который показался ему горячей перегретого мотора. Железные ограды пыльных сквериков, деревянные скамейки, бетон электрических столбов — все оставляло ожоги на руках. А на зубах хрустел пустынный песок, который пустынный ветер закидывал в город. Арчил провел в Красноводске сутки и ни разу не захотел есть. Он лишь пил теплую, с запахом ржавчины и горячего железа воду и таял, истекая потом.
И потому с большим удовольствием сел в нужный поезд. Но радость механика оказалась преждевременной, потому что вагон походил на громадную раскаленную духовку на колесах, в которой железнодорожники, вероятно, хотели его поджарить. Арчил выпил пять стаканов какой-то жидкости, которую кондуктор называл водой. И пот побежал с него ручьями. Рубашка прилипла к телу, а брюки в самых деликатных местах стали так мокры, что Арчил начал стесняться своего товарища по купе — цыгана в бархатной жилетке и вельветовых штанах, который по неосторожности тоже оказался в железнодорожной духовке. Поэтому Арчил забрался на верхнюю полку, где, ни разу не поев, в полуобмороке пролежал почти двое суток.
За вагонными окнами стлались барханы, и воздух над ними струился, как бесцветный дым. Пот ел глаза, как дустовое мыло, и от этого одногорбые верблюды казались Арчилу многогорбыми.
А внизу цыган ел воблу и, обалдевший от жары, вздыхал:
— Как много песка! — и мечтал вслух: — Продать бы его. Весь... Шесть рублей пятьдесят пять копеек самосвал. Или наделать бы песочных часов. Очень много бы получилось!..
Арчил был равнодушен. Его не удивляла даже копеечная точность цыгана.. И пограничная полоса вдоль железной дороги нисколько не возбуждала его любопытства. Он без вся кого интереса смотрел, как за рубежом, по выжженной земле, проходили иностранцы в чалмах и гнали впереди себя иностранных верблюдов...
ОднажАы, уже подъезжая к Душанбе, Арчил, немного притерпевшийся к азиатскому зною и даже переставший потеть, глянуД вниз и увидел там вместо цыгана Амбако. И удивился не тому, что Амбако сидел в его купе, а тому, что он, Арчил, этому нисколько не удивился — чувства его были не живей, чем у воблы цыгана.
— Амбако! — позвал Арчил.
— Арчил! — застенчиво крикнул Амбако и зарделся, как девица, увидевшая сватов. — Откуда?
— С Кавказа. По твоей телеграмме.
— Ты, Арчил, хороший. Уважаешь меня... — окончательно смутился Амбако. — Спасибо, Арчил! Я на тебя рассчитывал.
— Откуда ты здесь?
— Я в Термезе сел. Был в командировке.
— А что за свадьба у тебя? — уже строго спросил Арчил и совсем сурово добавил: — Что ты замыслил?
— Серебряная свадьба... — Амбако стал вдвое краснее среднеазиатского помидора и опустил глаза. — Нашей с Уарзетой свадьбе двадцать пять лет. Как не отметить!..
Арчил почему-то застонал, чем немало удивил застенчивого Амбако.
— И ты... — знойный кислород Азии застрял в горле великана. — И ты... не мог... мхм... написать, что свадьба серебряная?
— Не мог... — Амбако убито вздохнул и наклонил голову. — Видишь ли... В окошечке для телеграмм сидела такая...
Амбако посмотрел на Арчила и гримасами пунцового лица и волнообразными движениями туловища изобразил нечто, означавшее, как ему казалось, предельную на земле красоту.
— ... и она с таким интересом смотрела на меня, что я не захотел показаться ей пожилым и опустил в телеграмме слово «серебряная». Я думал, ты поймешь...
Амбако снова опустил глаза.
— О, чтобы ваша шерсть осыпалась! — сокрушенно простонал Арчил и сполз вниз, вновь став совершенно мокрым — на этот раз от застенчивости Амбако. Он глянул в окно и сказал: — Подъезжаем! Где тут касса? Через три дня я должен быть на работе — я обещал! Страда же! Где у них касса?
— А Уарзете... что сказать?
— Уарзете скажи — страда! Где у них тут касса?
— Не успеешь, — пролепетал Амбако. — Поезд — завтра. Но у меня знакомая в аэрофлотовской кассе...
— Самолетом не хочу!
— Следующий самолет будет через три дня.
— Как же тогда я успею даже самолетом? — Арчил начал волноваться.
— Я сказал — следующий. После сегодняшнего, который, — Амбако посмотрел на часы, — который будет через три с половиной часа...
— О, чтобы ваша шерсть осыпалась! — простонал великан и согласился: — Ладно. Доставай билет. Страда же!
Амбако действительно легко купил билет, хотя очередь у аэрофлотовской кассы походила на митинг.
— Едем в аэропорт, — объявил Амбако. — До вылета два часа.
В такси Арчил сказал:
— Если бы не страда, ни за что бы самолетом не полетел.
В ответ Амбако стыдливо признался:
— Самолеты сейчас редко падают, — и подтвердил свою мысль подробностями пяти или шести крупнейших авиакатастроф, случившихся в разных странах.
— Высота — почти одиннадцать километров! Как спасешься? — но подумав, равнодушно добавил: — Вообще-то в воздухе можно управлять своим падением.
— Как?
— Руками — как крыльями, ногами — как хвостом. Можно добиться, чтобы упасть на ноги. А то мужчины падают вниз головой — это же неудобно! Женщины — вот те падают правильно: вниз ногами...
— Почему?
— Природа! — ответил Амбако. — Мужчины выше пояса тяжелее, чем ниже. Женщины ниже, чем выше. Поэтому, когда самолет развалится, мужчинам надо управлять собой, чтобы упасть на ноги.
— А дальше что?
— Дальше?.. — Такси остановилось. — Надо билет зарегистрировать. Вылезай, Арчил!
Через час Арчил, окончательно устрашенный рассказами Амбако, впервые в своей жизни вступил в салон самолета. Он сидел тихо, как мышь, но когда взлетели, все же не удержался и глянул в иллюминатор. И обомлел — представил, как долго падать. Вскоре он стал замерзать в прохладных струях, которые гнали вентиляторы. И от этого и еще от страха гшэед высотой у него появилось острое желание сбегать кое-куда. Сначала он решил перетерпеть, но когда узнал, что впереди три с половиной часа полета, то нужда стала совершенно нестерпимой. Он спросил соседа — что делать? Тот удивленно посмотрел на него и показал взглядом в хвост самолета.
Арчил встал и морской походкой пробрался между креслами назад. Там, в узком коридоре, стал искать на пластиковых стенах букву «М» или хотя бы «Ж». Но не нашел. Он посмотрел на стюардессу, показывавшую скучающим пассажирам тонкую, как горловина песочных часов, талию. И решил дождаться — ее или кого-нибудь из бывалых пассажиров, при этом почему-то так ясно представил одиннадцатикилометровую пустоту под ногами, что даже дух захватило.
Он посмотрел назад — борт. И прислонился к нему. И только перенес тяжесть тела на одну ногу, давая отдых другой, как за спиной затрещало и загрохотало. После чего Арчил, едва успев издать вопль, услышанный даже в пилотской кабине, почувствовал, как проваливается в бездну, в пролом борта...
Последняя мысль была молниеносной — упасть на ноги. И потому попытался рулить — руками, как крыльями, ногами, как хвостом. И добросовестно дергал конечностями до тех пор, пока не услышал взволнованного, полного участия женского голоса. Открыл Арчил глаза и увидел стюардессу.
— Не ушиблись? — тревожно спрашивала она. — Зачем было прислоняться к двери туалета! Что-то она откатываться стала...
Арчил лишился дара речи. Он только мычал, бубнил что-то непонятное и махал руками. И тогда стюардесса дала ему таблетку валидола и отвела его, слабого и всхлипывающего, на место. И даже погладила его по небритой щеке.
— Нервное потрясение... — установила стюардесса и посоветовала Арчилу непременно сходить к невропатологу, как только приедет домой.
Арчил взглядом показал, что так и сделает...
Во дворе поликлиники Бутыр еще долго бормотал названия лекарств, упорно мешая с ними Сильфиду Петкаевну. Арыпп, сам взволнованный, успокаивал завгара, как мог. А диспансеризацию они прошли последними.
После того, как это сделали все колхозные специалисты...
Торжество жанра
В этот горный поселок меня привел интерес к странным творениям нашего фольклора. Странность их состояла в том, что они не были похожи на сказки, поскольку обходились без обязательного для этого жанра волшебного элемента. Ничего общего они не имели и с вариантами нашего эпоса, ибо эпические герои в них даже не упоминались.
Это были произведения какого-то не известного исследователям жанра, сильно напоминавшего безыскусный народный рассказ. Сюжетная обстановка изобиловала такими бытовыми деталями, что у меня было большое искушение связать время зарождения жанра со строительством в этой части гор Военно-Осетинской дороги. Новые реальности, думал я, вместе с дорогой прорезали древний застойный быт, и народ, все более трезвевший, обставлял ими произведения своего устного творчества. И это было, наверно, своеобразным средством приспособления к быстро менявшейся жизни, которая требовала гибкости от жителей близлежащих ущелий. И, видимо, поэтому герой странного фольклора чаще всего оказывался плутоватым малым, а его жульничество представлялось если не благородным занятием, то, во всяком случае, и не предосудительным.
Но это были предположения, которые следовало проверить на месте. Так что я намеревался совершать из поселка ежедневные вылазки в соседние ущелья, надеясь записать хотя бы несколько примеров необычного фольклора, чтобы потом в городе составить о них суждение и даже, в случае удачи, поделиться Добычей с читателями республиканского художественного журнала.
В поселке не было гостиницы. И председатель поссовета, которому я этот факт истолковал, как его упущение, счел своей обязанностью поселить меня в одной из двух половин своего учреждения. Вообще-то эту комнату занимал сторож, охранявший одновременно и хозмаг, и поссовет и на мое счастье недели на две или три поехавший на воды, в горы.
Сам председатель сидел в другой комнате, которая для меня оказалась проходной. Письменный стол главы местной исполнительной власти упирался узкой стороной в подоконник. И единственными признаками официальности председательской половины поссовета были розоватый телефонный аппарат и чернильный прибор с двумя толстыми, как скалки, деревянными ручками да настенные часы с каким-то простуженным боем.
В стене, разделявшей меня и председателя, не было двери, зато в ней имелся проем шириной около метра и высотой от пола до шалевочного потолка, так что, лежа на своей раскладушке, я видел не только хозяина учреждения, но и его посетителей.
Весь штат поссовета состоял из двух человек — самого председателя, которого звали Лех, и его тощего рассыльного со странным именем Аулу, обладавшего такими легкими ногами, что мне все время казалось, будто они живут сами по себе и иногда даже управляют своим хозяином. Аулу, даже сидящий, никогда не мог совладать со своими своенравными нижними конечностями. Ноги шаркали по полу, переставлялись, одна из них вспрыгивала на другую, чтобы через несколько всего лишь секунд соскочить обратно и оказаться опорой для освободившейся ноги, которая немедленно взлетала на нее — и так до бесконечности...
Между мной и рассыльным сразу же наладились отношения, ни его, ни меня не стеснявшие. Свободное время — а это у него была большая часть дня — Аулу проводил в моей половине и, не обращая внимания на то, что я был занят, то есть писал, сообщал мне поселковые новости, предоставляя своим слишком самостоятельным ногам полную свободу. А когда я уходил в ущелья, он к моему возвращению заваривал чай в посуде сторожа. И потом, когда я управлялся со своими записями и откладывал их в сторону, мы с ним неторопливо запивали наш неприхотливый ужин из хлеба и горского сыра. Аулу был одинок, и моя компания устраивала его как нельзя лучше.
Аех, председатель, был, напротив, круглый и полнокровный человек лет за пятьдесят. Он имел розовое сияющее лицо и обширную розово-красную лысину, такую блестящую, словно она была покрыта лаком. На полных губах хозяина поссовета постоянно дежурило выражение, напоминавшее мне циничную улыбку, которой обзаводятся люди, хотя бы пару раз удачно обошедшие закон. Но зато в жирных, с желтыми белками глазках председателя жила едва уловимая настороженность, которая точно ящерица в камнях, вздрагивала время от времени между его поросячьими веками с белесыми, как у трахомных больных, ресницами. И в такие мгновения я был готов биться об заклад, что совесть у главы местной администрации не совсем чиста, что, несмотря на действительную его самоуверенность, у него бывают в жизни тревожные минуты.
Разговаривал Лех с посетителями грубоватым и даже выговаривающим тоном — строго и шутливо одновременно, как отец с шальными, но все же любимыми детьми. Это, видимо, было привычно и даже нравилось, хотя все время получалось как-то так, что дело, которое приводило к нему ущельных жителей, оказывалось неразрешимым. Однако это не обескураживало никого и просители охотно включались в не относящийся к делу разговор, на который искусно сворачивал Лех и который всегда касался их занятий.
С шофером Лех говорил о машинах и мог при этом научить бывалого водителя какой-нибудь премудрости в обращении с автомобилем. Умел Лех порассуждать о скотоводстве, о ремонте квартир, о наилучшем способе приготовления осетинского сыра и многих других предметах. И собеседники, тоже немало соображавшие в делах, которыми они занимались ежедневно, нисколько не тяготились таким разговором, повторявшимся и при втором, и при третьем их визите в поссовет.
Я подозревал, что именно такой отвлеченный от дела разговор и приводил к полному взаимопониманию между Лехом и его просителями. Иначе каким образом дело, вначале невозможное, после второй или третьей беседы могло вдруг разрешаться к вящему удовольствию обеих сторон? Лех обычно при этом брал трубку — признак, означавший, что дело слажено — и звонил кому-то и коротко спрашивал: «Ну, как там?» и уже после этого, отняв розовую трубку от розовой щеки, клал ее на аппарат и со вздохом тянулся к толстой ручке, чтобы составить нужную бумагу.
— Жене звякнул, — в таких случаях комментировал Лулу в моей половине, — проверить, доставлена ли мзда, — добавлял рассыльный и начинал двигать беспокойными ногами, будто выполнял небывалый сидячий танец.
Однако для меня самое интересное состояло в том, что в вымогательстве председателя чувствовалось что-то от жанра народного рассказа. Что-то, но не все. Будто председатель бесконтрольно предоставленной ему властью так распорядился композицией, что жанр показывался лишь одной половиной, и то не самой существенной. Был мздоимец, как в народном рассказе, был плут, были жертвы, но среди них не находилось противодействующего персонажа. И чем явственнее обозначалась эта неполнота, тем сильнее мне хотелось увидеть в этих неожиданных иллюстрациях к жанру его недостающую часть, ибо я, привыкший к композиционной стройности в слышанных мною в ущельях рассказах, хотел видеть такую же стройность и в том, что творилось в поссовете по воле Леха...
... Как-то утром, когда я просматривал свои записи, к Леху вошел новый посетитель. к1з тех, которые редко выезжают из своих ущелий — это видно было сразу. Худой, почти тощий, он был всклокочен и бородат, так что уверенно можно было предположить, что расческа, бритва и мыло были не самые употребительные предметы в его быту. Руки и не заросшая часть лица у него давно, видать, обрели тропическую смуглость. Рубаха навыпуск и галифе стойкого навозного цвета составляли весь наряд ущельного отшельника.
Он остановился перед столом, расстегнул ворот рубахи и начал массировать горло, словно раздумывая — говорить или не говорить. И, видимо, решив вопрос положительно, спросил наконец:
— Председатель?
— Волею избирателей, — мгновенно ответил Лех с циничнои усмешкой на розовом лице.
Пришелец из ущелья ничего, кажется, не понял. Он лишь в ответ снял войлочную шляпку-осетинку и смял ее в руке, как тонкую лепешку. Вид у него был чрезвычайно задумчивый.
— Будущий богач, — прошептал Аулу, усмиряя свои склонные к автономии ноги. — Однажды он продаст стадо, побреется, разоденется, как жених, и тогда его даже участковый не узнает. Это же скотовод!
— Я слушаю, — поторопил горца Лех.
— Мое имя Байботт, — подумав немного, сообщил тот.
— Так... — выжидательно протянул председатель, поверив, видимо, этой информации.
Байботт замолчал на целую минуту. Он, кажется, составлял фразу, которую, наконец, и объявил терпеливо ждавшему в розовом сиянии хозяину поссовета:
— Весной талой воды было много.
— Читали в газетах, — заверил его Лех и тут же спросил: — И ты пострадал от этого?
— Да, — по-спартански экономно ответил Байботт.
— Расскажи, — велел председатель.
Если вместе сложить все, что выдавил из себя горец, то суть сводилась к следующему. Бурные потоки талой воды словно ножом отрезали площадку, на которой стоял дом Байботта, отсклона каменистого ущелья. Так что если вдруг случится сильная гроза или повторится еще одна такая весна, то отсеченная площадка вместе с домом рухнет в пропасть. На этом основании он, Байботт, просит председателя выправить бумагу, разрешающую ему построиться в Светлом ущелье: То есть возле его хлевов, которые не пострадали от потоков...
Байботт смолк и таращил глаза.
Лех размышлял не больше секунды.
— Да будет тебе известно, дорогой Байботт, что Светлое ущелье, на которое ты заришься, отводится под дачи для ученых из института гуманитарных исследований, — громко и уверенно начал он. — Верно говорю, не будь я Лех! И тебе ли, Байботт, — тут Лех оглядел Байботта с головы до ног, — тебе ли тягаться с докторами и кандидатами наук, которые законы знают лучше, чем ты своих баранов! Они же в два счета оттяпают твой участок, а тебя самого просто вышибут из ущелья. Чтобы даже духом твоим там не пахло! — заверил председатель и потянул носом воздух на манер охотничьей собаки.
Тут Байботт задумался и думал так долго, что мне показалось, что он ничего не понял. И я вопросительно посмотрел на Лулу.
— Все в порядке, — сказал рассыльный, вскидывая одну ногу на другую. — Эти скотоводы годами не выезжают из ущелий. Хорошо, что он вообще не забыл человеческой речи. Ему нужно время, — заверил меня Лулу, сбрасывая верхнюю ногу, которую тотчас же оседлала другая.
— Но мне надо в Светлом, — ответил наконец Байботт.
— Это мы уже слыхали. Да ты сядь, — предложил Лех. — Сядь, сядь! — поощрил он горца, когда тот нерешительно посмотрел на стул.
Байботт почему-то подобрал полы рубахи и, сломавшись в двух местах, опустился на стул и застыл.
— Что ты делаешь в Каменистом ущелье? — спросил Лех.
— Я живу, — поразмыслив, сообразил Байботт.
— Это понятно. А делаешь-то что? Ну, крупный рогатый скот у тебя, мелкий...
— Мелкий, — Байботт умело воспользовался подсказкой.
— Овчар, значит, — отметил председатель.
Байботт утвердительно потряс всклокоченной головой.
— И много у тебя овец?
— Мало, — вздохнул овчар. — Шестьсот.
— Не так уж и мало, — не согласился Лех. — Правда, у одного индивидуального владельца, я знаю, было десять тысяч. Но он был король. Отец — слыхал про такую? — Марии Стюарт.
— Мне дальше никак нельзя на склоне, — невпопад прошептал Байботт. — Еще одна такая весна...
— Стройся в Туманном ущелье, — предложил Лех.
— В Туманном не могу. Далеко, от моих хлевов, — отказался овчар. — Я там никак...
— А ты молодец, — прервал его Лех . — Сейчас мало кто занимается овцами. Сейчас люди предпочитают коров...
— Еще одна такая весна...
— Овцы, если разобраться, самые лучшие животные. Это и мясо, и шерсть, и сыр... Самый вкусный сыр. Я очень люблю овец.
— Еще одна такая весна... — начал было Байботт, которого, кажется, зациклило на этом времени года, но Лех опять не дал ему договорить:
— Нет животного лучше овцы. Корма почти не требует никакого. Как ишак. А дает все, что нужно для жизни.
— Еще одна такая весна...
— У них, у овец, просто завидные качества. Их солидарности даже люди могут позавидовать. Куда один рогатый энтузиаст, туда за ним и остальные. Недаром их ценили все народы во все времена. Даже такие просвещенные, как древние греки. Они, можешь себе представить, приплыли на весельном корабле из своей Греции к нам на Кавказ за одной-единственной бараньей шкурой...
— Бедные, наверно, были, — предположил овчар.
— Нет, шкура была золотая. Не будь я Лех.
— У меня таких овец нет, — испугавшись, видимо, новой греческой экспедиции, сразу внес ясность Байботт.
— Есть даже созвездие... Несколько звезд, представь себе, названы вместе бараньим именем. Овен называются.
Байботт подумал и сказал с сомнением в голосе.
— Это по-русски? По-русски надо бы Баран или Овца...
Чем дольше длился разговор, тем легче Байботт находил ответы, так что продолжительность пауз между словами председателя и репликами овчара стремительно приближалась к нулю. И я подумал, что рассыльный, пожалуй, был прав. Овчар по ходу разговора вспоминал все больше позабытых им за ненадобностью слов.
— Это не по-русски. Это... — замялся Лех. — В общем, Овен — это точно баран. Но не по-русски и даже не по-осетински.
— А несколько звезд — это сколько? — спросил Байботт.
— Ну... — подумал Лех , — ну... Немало, во всяком случае...
— Тогда почему они — Овен? То есть — Баран? Надо было — Гурт. Или Стадо. Если очень много.
— Да дело не в этом, — вроде рассердился Лех. — Дело в том, как чтили барана! Такой у него гордый вид, что не чтить невозможно. Вот в чем дело! Взгляни как-нибудь нарочно. Куда там льву, скажем! Горбатый нос! Бесстрастный, как у монгольского хана, взгляд! Рога во лбу! Шуба!
— Говорят — глуп, как баран, — ввернул Байботт, который, кажется, ненавидел овец.
— И напрасно, — тотчас откликнулся Лех. — Вот та же солидарность у них — это что? Когда за одним бараном, перемахнувшим через препятствие, то же самое делают и другие? Это признак ума! Или возьми — во время опасности. Баран, почуяв неладное, подходит добровольно — заметь: добровольно! — к месту, чреватому риском. Подойдет, фыркнет и даже притопнет ногой. А стадо скучивается сзади за ним и смотрит на это, по сути дела, самоубийство, потому что там может затаиться волк или медведь. Но зато остальные спасутся. Какое благородство! Я поэтому уважаю баранов и люблю. Не будь я Лех! У меня даже есть один. Черный, ростом с горскую лошадку. Шестьдесят кило! А шерсть тридцатисантиметровая. И такая тонкая, что отдельную волосинку и не разглядишь. Такая шерсть не свойлачивается, потому что высочайший сорт!
Байботт слушал, как примерный ученик.
— Ко мне, — продолжал Лех, — из осетинского театра два парикмахера приезжали. Купить хотели, чтобы из его шкуры парики наделать. Но я не продал. И чтобы уберечь его от парикмахеров, нарочно отвез в горы. Ты не знаешь Ханыче? Он тоже овчар.
— Это, — насупился Байботт, — это который живет возле Одинокого Склепа?
— Вот-вот! Мой черный стоит десяти баранов Ханыче, — азартно сказал Лех и посмотрел на Байботта в ожидании возражений.
Но овчар даже не пошевелился.
— Лично я не согласен и с тем, — после символической паузы продолжал председатель, не дождавшись возражения, — не согласен и с тем, будто бы баранина пахнет. Ты как думаешь?
Байботт, видимо, никак не думал и потому, пожав плечами, скривил лицо, показывая, что лично для него запахи не существуют.
— Во-первых, если и есть какой-то дух, то это совсем даже не дурной запах. Это — аромат! — сказал Лех, сочтя конвульсии овчара за выражение солидарности относительно запаха. -Во -вторых, если кто-нибудь и унюхает в этом аромате неприятный дух, то его же убрать — пара пустяков! Пересыпь мясо растертыми семенами дикого укропа и положи сверху цветы пижмы. Через два часа даже милицейская собака не обнаружит прежнего запаха. А еще лучше — в продольные надрезы положить соли и подвесить мясо на чердаке, чтобы там был не совсем сухой сквозняк. Как в Зарамаге. Знаешь, что получится через три месяца? Или шесть?
Байботт этого не знал и задумчиво почесал в затылке.
— Пища богов! Такую пищу едят только капиталисты!
— А у нас почему не едят? — прохрипел овчар, уже, кажется, проголодавшийся. — У нас же тоже есть бараны!
— У нас?.. — замялся Лех. — У нас не знают этого способа. И капиталистов нет.
В это время за спиной Леха часы по-старчески закряхтели и простужено отбили десять ударов. Байботт замер, прислушиваясь, и когда часы умолкли, встал и беспокойно проговорил :
— Скоро автобус. Доеду хотя бы до турбазы, — и ринулся из учреждения.
Лех остался сидеть с раскрытым настежь ртом и уставленными в дверь глазами. Через некоторое время он придвинул телефон и, недоумевая, стал звонить куда-то.
— Рано или поздно, — прошептал рассыльный, — рано или поздно этот Байботт догадается, что нужно пожертвовать одним бараном из шестисот. Как только Лех достаточно промоет ему закопченные мозги. Не будь я Лулу, — последние слова рассыльный прошептал едва слышно и тут же стал бороться со своими слишком самостоятельными ногами...
Два дня после этого я был занят, потому что напал на очень словоохотливого деда, который с полуслова понял, что от него требуется и совершенно не ленился повторять по нескольку раз отдельные эпизоды своих рассказов, которых он знал великое множество. Дед легко подбирал нужные слова и, что меня особенно удивило, в его рассказах была та завидная закругленность, при которой деталь или действующее лицо, будто случайно упомянутые в начале, в финале повествования оказывались не только не случайными, а просто даже необходимыми — качество, которое не часто встретишь и у профессиональных писателей. Вообще это была хорошая изустная беллетристика с использованием самых скупых и выразительных средств, с сильной художественной правдой. И главное достоинство такой беллетристики составляло одно неизменное обстоятельство — плутовство персонажа вызывало ответное хитроумное действие другого персонажа. Но в этом не видно было ни пристрастия рассказчика, ни назидательности. И прелесть состояла в полной неожиданности этого ответного действия и в столь же полной его логичности.
Естественно, что я задерживался у деда и потому мало знал о деле Байботта. Только вечерами, когда мы с Аулу ужинали, рассыльный, которого в мое отсутствие беспокойные ноги носили по поселку, мимоходом, среди прочих поселковых новостей, упоминал и об овчаре, который опять приходил к председателю и который, как подозревал Лулу, по бесконечной тупости своей даже не догадывался о том, чего ожидает от него Лех. А я с сожалением отмечал для себя, сколь мало жители этих мест переняли от своего фольклора и как они неуклюжи против плутоватого Леха...
Как-то, за день до отъезда, когда я приводил в порядок свои записи и Лулу сидел у меня, в председательской половине поссовета опять появился Байботт.
— Еще одна такая весна... — начал овчар, опускаясь на стул против председательского стола, но Лех прервал его и сказал выговаривающим тоном:
— Стройся в Туманном ущелье!..
— В Туманном не могу. Далеко от моих хлевов, которые в Каменистом, — отказался, как и в прошлый раз, овчар. — Я там никак...
Но Лех опять не дослушал его.
— Так вот, — сказал он значительно, продолжая, видимо, вчерашний разговор, — напрасно ты не знаешь, какой породы у тебя овцы. Овчар должен разводить наиболее доходную в наших горах овцу. Ты же не торгуешь шерстью?
— Нет, — уныло ответил Байботт.
— Значит, тебе ни к чему мериносы — ни асканийские, ни казахские. И даже архаромериносы, наиболее у нас приспособленные. Но ты напрасно пренебрегаешь этой породой. Хороший архаромеринос дает до тридцати килограммов отличнейшей шерсти за год. У тебя, я полагаю, тушинские овцы, чистота крови которых немного попорчена нашими кавказскими грубошерстными баранами. Тушинская ведь у тебя порода?
Байботт только таращил глаза.
— Тушинская тоже неплохая порода, но ее нельзя скрещивать с кавказской грубошерстной. Лучше уж подпускать к ней дагестанскую горную. Гибрид получается и крупным, и с хорошей шерстью. Особенно если знать, на каких травах выпасать полученное потомство.
Лех замолчал, потом, требовательно глядя на овчара, спросил:
— А гиссарские овцы у тебя есть?
Байботт, кажется, чувствовал себя не очень уютно. Он ничего не ответил, только расстегнул ворог своей грязной рубахи и потер шею.
— Это нельзя не знать, — сказал Лех. — Курдючная же порода!
— У меня есть бараны с курдюками, — не совсем уверенно проговорил овчар.
— Эее, — презрительно протянул Лех, — ты, пожалуй, и хвост в виде метелочки назовешь курдюком. А между тем курдюк у барана — это все равно что горб у верблюда. Хотя, может, и не совсем так, — немного посомневался председатель,— потому что верблюды бывают и двугорбые, а двухкурдючных баранов не бывает. Никто таких не видел. Бывают только однокурдючные.
— У меня, кажется, такие, — с сомнением в голосе проговорил Байботт и вытер подолом рубахи пот на оливково-смуглом лбу.
— С рогами?
— Да.
— Ну, это не гиссарская порода. У той или совсем • не бывает рогов, или, наоборот, бывает, но не больше, чем вот это,— здесь Лех ногтем указательного пальца правой руки черкнул по кончику большого пальца левой. — Меньше детской соски. Не рога, а только видимость. Но ты в своем неведении полагаешь, что у твоих баранов есть курдюки. А знаешь ли ты, какие бывают настоящие курдюки?
Байботт привычно пожал плечами.
Лех выждал некоторое время и, прищурив жирные глазки, сообщил :
— В целый пуд! Не будь я Лех.
Овчар посмотрел на председателя, открыл рот, обозначившийся темным провалом между бородой и усами и застыл, показывая всем своим видом, что этот факт не для его умственных способностей.
— Этого не может быть, — наконец вымолвил он и, сдернув с головы шляпку-осетинку, стал напяливать ее на острое колено.
— Может! — вдохновенно уверял Лех. — Курдюк в пуд! Представь, каково барану! К примеру, если тебе к ремню сзади подвесить шестнадцатикилограммовую гирю, сколько бы ты прошел?
— Я слабый... — вежливо отверг овчар такую возможность.
— А гиссарский баран всю жизнь носит столько, не будь я Лех! И ничего... — заключил председатель и без всякого перехода спросил: — А ты курдюк есть умеешь?
Овчар вздернул голову и заржал, как тоскующая лошадь.
— А ты не смейся. Лучше скажи, как?— остановил его Лех.
Овчар, видимо, не делал секрета из своего кулинарного рецепта и сообщил:
— В вареном виде.
— Это ясно. Но с какой приправой?
— С чесночным рассолом. Или с тертыми корешками черемши.
— Чесночный рассол, может быть, и годится, — задумчиво сказал Лех. — Но разве годится черемша? Даже растертая?
— Хрен годится! — вспомнил еще овчар. — Особенно свежий!
— Вполне возможно. Но я тебе скажу — нет лучшей приправы к курдюку, чем сахар-песок. Не будь я Лех!
В это время часы за спиной председателя простужено захрипели и прокашляли десять раз. Овчар вздрогнул и вскочил.
— Скоро автобус, — испуганно сказал он. — Доеду хоть до турбазы, — и хотел уже ринуться из поссовета, но вдруг остановился и озабоченно проговорил: — Поселок так разросся, а шахтеров столько! Ну, как в городе — людей...
Затем, напяливая шляпку-осетинку, поинтересовался:
— А твой дом где?
Председатель внимательно посмотрел на него.
— А что? — спросил Лех. — Как раз возле электрической подстанции. Пятый подъезд. — И, разведя руками, добавил: — Я бы пригласил тебя, да работа, — он посмотрел вокруг.— Как ее оставишь!
Байботт кивнул головой и ринулся на улицу.
Лех задумчиво поглазел на дверь, потом усмехнулся и, сняв трубку с розового телефона, стал набирать номер.
— Все! — прошептал рассыльный. — Сокрушили Байботта! Сломался Байботт! Лех получит овцу! Попомни мое слово! Не будь я Лулу! — лукаво подмигнул он и стал укрощать свои ноги.
А мне было обидно за простоватого Байботта, казавшегося тестом в руках жулика-администратора. И я даже подумал, уж не является ли народный рассказ с его плутовским триумфом справедливости всего лишь фольклорной местью мздолюбцам, в реальной жизни превосходящим своих жертв не только возможностями, но и умом-как Лех, например, Байботта. Изящная и композиционно стройная форма возмездия над плутами, наличествовавшая в записанных мною рассказах, не имела, оказывается, никакой реальной основы. Это разочаровывало...
После полудня я еще пошел к деду, но мои вопросы относительно возмездия старик, казавшийся глухим, даже не понимал...
С тем я и уезжал утром следующего дня. Я собрал портфель и уже хотел попрощаться с Лехом, сидевшим за своим столом, но в это время в председательскую половину поссовета ввалился Байботт.
— Доброе утро, Лех ! — почти развязно, не похоже на себя, крикнул овчар.
— Здравствуй, здравствуй, дорогой! — внимательно вглядываясь в горца, проговорил Лех.
— Понимаешь, Лех, — сразу же без приглашения опускаясь на стул, приступил Байботт к делу, — еще одна такая весна — и мой дом загремит в пропасть. А в Туманном мне какой смысл строиться! Далеко от моих хлевов! Тебе не жалко меня? Я хочу только в Светлом ущелье!
Что-то победное звучало в его голосе, что-то к чему-то председателя обязывающее было в каждом движении овчара. Байботта было просто не узнать.
Лех озадачился и не спускал жирных глазок с Байботта. Потом придвинул к себе розовый телефонный аппарат и, сняв трубку, стал набирать номер.
— Понимаю. Все понимаю и жалею тебя, Байботт. И вникаю в твое положение... — Лицо Леха стало совсем серьезным, он поднес трубку к уху и тихо спросил: — Как там? — и сосредоточенно выслушав ответ, гюодолжал с прежней интонацией: — Вот, суди сам, дорогой Ьайботт. Вчера я специально созвонился с районом и убедил начальство, что у тебя просто нет иного выхода, кроме как строиться в Светлом ущелье. Не будь я Лех! Ну, куда, говорю, человеку деваться? Итак ли уж ученые пострадают от его соседства! Там у него хлевы, хозяйство! И район согласился, представь себе! — Лех опустил трубку на аппарат и промурлыкал: — Сейчас вот и оформим бумагу...
И вдруг заорал:
— Эй, Лулу! Сходи-ка ты ко мне домой и...
— Лулу нет, — сказал я, возясь с портфелем.
— Ах, да! Я же его послал куда-то. Итак, решено — стройся, стройся, наш дорогой Байботт, в Светлом ущелье. Одну всего лишь минуточку подожди, Байботт, пока я не состряпаю гик. Минуточку только, Байботт, минуточку, не будь я Лех…
Я не дождался окончания мерзкой сделки. Сухо поблагодарив сияющего Леха за гостеприимство, я вышел.
«Паразит! — возмущался я, направляясь на автостанцию. — Пиявка! А Байботт тоже... Баран! Дал себя обстричь, чертов овчар! Хоть бы пожаловался куда!»
Я так увлекся в своем бесплодном возмущении, что налетел на вывернувшегося из-за гаражной ограды Лулу.
— Уезжаешь? — спросил он, хотя отлично знал, что я уезжаю.
— Да пора уже...
— Жаль, — сказал Лулу и начал перебирать своими легкими ногами, как застоявшийся конь.
— А что?
— Не увидишь, как Лех визжит. Он уже, наверно, успел выправить бумагу Байботту?
— Конечно. А что?
— А то, что овчар облапошил Леха, — засмеялся рассыльный и громко добавил: — Не будь я Лулу!
— Что ты говоришь!
— Закинул во двор Леха барана, которого парикмахеры хотели купить! Лехова же барана! Похитил, черт, его у Ханыче! И закинул во двор Леха! Не будь я Лулу!
— Этого не может быть, — сказал я. — Лех при мне звонил жене и разговаривал с ней!
— Ну и что? Жена Леха никогда не видела этого барана. Жаль, что ты не посмотришь, как визжит Лех. Не хуже поросенка! Ну, прощай! Приезжай еще как-нибудь!..
Лулу пожал мне руку и тут же отдал себя во власть своих легких и беспокойных ног, которые через несколько секунд унесли рассыльного так далеко, что я даже не успел ему ответить... Я, ошеломленный, постоял, потом усмехнулся и, радуясь за жанр, поспешил, весьма довольный, к уже подошедшему автобусу...
А через месяц узнал, что Леха сняли. Он, оказывается, вздумал жаловаться на Байботта...

Опубликовано - Владикавказ: Ир, 1997.